Авторитарный режим признаки кратко: 9 признаков авторитарного режима: oleg_kozyrev — LiveJournal

Содержание

§ 6. Авторитарные режимы в Европе. Итальянский фашизм

§ 6. Авторитарные режимы в Европе. Итальянский фашизм

Формирование авторитарных режимов

Процесс демократизации не принёс большинству народов Европы заметного улучшения жизни. Особенно это касалось среднеразвитых стран – тех, которые не входили в число лидеров индустриального прогресса. В них ещё преобладал сельский образ жизни. Средние слои, готовые активно участвовать в политической жизни, были ещё довольно малочисленны. Народные массы, которые на короткое время пробудились к общественной жизни, вскоре вернулись к своим ежедневным заботам. Демократические завоевания воспринимались многими как бесполезное приобретение, приводящее к политической нестабильности. В Европе один за другим стали устанавливаться авторитарные режимы.

В 1923 г. произошли авторитарные перевороты в Болгарии и Испании. В Болгарии против установления власти военных выступили партии демократической направленности. Но коммунисты не поддержали их восстание, и оно было разгромлено.

Коммунисты во главе с Георги Димитровым в сентябре 1923 г. решили самостоятельно выступить против диктатуры, но на этот раз сил у них оказалось недостаточно, и восстание было подавлено. В Испании во время переворота рабочие организации не стали выступать в поддержку парламентаризма, потому что парламентские партии ничего не сделали для улучшения положения трудящихся.

В 1926 г. в Польше маршал Юзеф Пилсудский совершил переворот и объявил «санацию» (оздоровление экономики). Политика «санации» формально не отменяла парламентского режима. Но вся реальная власть переходила к президенту. Этот пост занял сторонник Пилсудского Игнацы Мосьцицкий. Во время выборов, чтобы обеспечить большинство сторонникам Пилсудского, применялось насилие. Первоначально переворот был поддержан широким кругом политических сил, включая часть коммунистов. Им казалось, что маршал сможет провести серьёзные реформы. Но их надежды не оправдались. Важнейшим экономическим достижением «санации» стала стабилизация валюты с помощью иностранных займов, но ко времени смерти Пилсудского в 1935 г.

положение трудящихся оставалось очень тяжёлым.

Юзеф Пилсудский

К середине 1930-х гг. в Восточной Европе осталось только одно демократическое государство – Чехословакия. Авторитарные режимы установились в большинстве стран Европы. Но авторитаризм, как и парламентская демократия, был неустойчив, потому что диктаторы не имели прочной опоры среди населения. Решить эту проблему стремились создатели тоталитарных режимов.

Муссолини и идеи фашизма

Бенито Муссолини родился в 1883 г. в итальянской семье, которая придерживалась революционных взглядов. С юности он увлекался марксистскими и анархо-синдикалистскими идеями. Работал Муссолини сельским учителем. В 1902 г. он вступил в Итальянскую социалистическую партию (ИСП), затем стал редактором её газеты «Аванти». В социалистической идеологии его привлекала возможность организовать рабочий класс для изменения существующего строя. Демократический характер преобразований, за которые выступали социалисты, скоро перестал устраивать молодого лидера.

Во время Первой мировой войны Муссолини активно ратовал за вступление в неё Италии на стороне Антанты, чтобы страна могла получить свою долю при новом разделе мира. Он вышел из рядов ИСП и после вступления Италии в войну отправился на фронт. Война способствовала ускорению процесса индустриализации. На заводы и фабрики пришли тысячи людей, ранее далёких от активной общественной жизни. После войны экономика Италии не смогла быстро перейти на мирные рельсы и пришла в упадок. Два миллиона человек оказались без работы. Страну сотрясали социальные волнения, то и дело менялись правительства.

По окончании войны Италия не получила обещанных ей Антантой территорий. Муссолини утверждал, что итальянцев, сражавшихся на фронте, обманули и предали. В 1919 г. он основал собственную партию, которая широко использовала революционные лозунги, выступала за сплочение нации под руководством вождя (дуче). Дуче должен был добиться расширения итальянской колониальной империи и за счёт других народов обеспечить процветание итальянцев. Сторонники Муссолини – служащие, рабочие, бывшие фронтовики – объединялись в союзы (фаши). Это слово и послужило названием идеологии и движения – фашизм.

Фашизм строился на идее подчинения интересов отдельных слоев общества интересам государства и нации. При этом социальные противоречия, раскалывающие и ослабляющие нацию, Муссолини предлагал ликвидировать. По его мнению, основу национального единства должен был составлять союз рабочего класса и буржуазии, гарантированный государством. Профсоюзные организации и партии, защищающие интересы разных социальных групп, необходимо распустить. Вместо них рабочие и предприниматели должны объединиться в общие организации – отраслевые корпорации, где безо всяких конфликтов будут разрешать свои противоречия под контролем государственных чиновников. «Миллионы трудящихся, возвратившись из траншей к мирным пашням, осуществят слияние двух противоположностей: класс и нация», – провозгласил Муссолини.

Разгон демонстрации в Риме

Главной силой фашистской партии были отряды «чернорубашечников» – боевиков, набранных из бывших фронтовиков и молодёжи. Эти отряды нападали на противников Муссолини, избивали, а иногда и убивали их, громили помещения организаций социалистов и либералов. Одновременно фашисты создали собственные профсоюзы, которые не проводили стачек, а достигали соглашений с предпринимателями. Многие предприниматели и рабочие были довольны такими результатами и оказывали поддержку Муссолини. По договорённости с капиталистами фашисты разгоняли забастовщиков. В 1921 г. Муссолини и его соратников пригласили в консервативный Национальный блок, и в его составе они получили 32 депутатских места.

Муссолини выступает перед «чернорубашечниками»

Социалисты и коммунисты создали свои отряды «народных смельчаков», которые оказывали сопротивление фашистским бандам. Однако силы сторонников Муссолини были гораздо мощнее. Антифашистская забастовка в 1922 г. не удалась – «чернорубашечники» разгромили пикеты забастовщиков.

Создание фашистского режима

В октябре 1922 г. Муссолини объявил о походе на Рим. Тысячи «чернорубашечников» двинулись к столице, но по дороге были остановлены войсками.

Могла начаться гражданская война. Король Виктор Эммануил опасался, что в этом случае могут усилиться коммунисты. Он поручил Муссолини сформировать правительство.

Муссолини денационализировал нерентабельные предприятия и подавил забастовочное движение. Дефицит государственного бюджета уменьшился. Чтобы закрепить успех, фашисты создали органы, с помощью которых подчинили государство фашистской партии независимо от итогов выборов. Такими органами стал Большой фашистский совет при премьер-министре и Добровольная милиция национальной безопасности, состоявшая из «чернорубашечников».

Первые успехи Муссолини обеспечили ему симпатии большинства населения. На выборах 1924 г., проходивших в обстановке насилия, блок фашистов и некоторых праволиберальных партий получил большинство. Но оппозиция продолжала острую критику Муссолини, и при первой же серьёзной неудаче своей политики он мог потерять власть. Тогда Муссолини решился на новый переворот. Фашисты убили депутата-социалиста Джакомо Маттеотти.

В знак протеста депутаты-социалисты, коммунисты и часть либералов покинули парламент. Эти депутаты считали, что без их участия парламент станет неправомочен и Муссолини будет вынужден пойти на уступки. Но в борьбе с диктаторами такая тактика не даёт результата.

Муссолини (справа) во главе похода на Рим

В январе 1925 г. Муссолини объявил «вторую волну фашизма». С согласия короля и оставшихся в парламенте депутатов фашистский дуче присвоил себе функции законодателя и чрезвычайными декретами запретил партии оппозиции и профсоюзы, которые были заменены корпорациями. Лидеры оппозиции в 1926 г. были арестованы. Все государственные чиновники отныне должны были быть фашистами. Муссолини стал не просто премьер-министром, а диктатором, вождём итальянского народа.

Фашистский режим в Италии

Получив всю полноту власти, Муссолини стал строить тоталитарное государство. Так был назван фашистский политический режим в книге «Доктрина фашизма», которую Муссолини написал совместно со своим советником Джованни Джентиле – известным философом.

Тоталитарное государство должно было жить по принципу: «всё в государстве, ничего вне государства». Помыслы, интересы итальянцев должны были быть подчинены государству, а точнее – дуче.

Вся власть в стране находилась в его руках. Дуче возглавлял Большой фашистский совет, который принимал законы. Парламент низводился до роли совещательного органа. В то же время Муссолини объявил своё государство «высшей формой демократии». Это утверждение было основано на том, что миллионы людей теперь были членами фашистских организаций. Массовое общество, начавшись с вовлечения итальянцев в политическую жизнь, было превращено Муссолини в общество всеобщего контроля над массами со стороны государства. Все рабочие и предприниматели входили в корпорации, где должны были договариваться при посредничестве государства. Но чиновники обычно становились на сторону предпринимателей. В то же время почти исчезла безработица. Было создано общество «Дополаворо» («После работы»), которое занималось организацией досуга трудящихся.

В организованном порядке их водили в театры, устраивали для них массовые увеселения.

Муссолини осматривает автомобиль на заводе «Фиат»

Все итальянцы должны были поддерживать идеологию фашизма хотя бы на словах. Противников режима отправляли в тюрьмы. Однако Муссолини обошёлся без массового террора. До Второй мировой войны было казнено лишь несколько политических заключённых.

Вне подчинения фашистам оставалась лишь католическая церковь. После присоединения Рима к Италии папа римский занимал по отношению к государству враждебную позицию. Большинство итальянцев были католиками, и дуче не мог открыто выступить против церкви. Он предпочёл договориться с ней. В 1929 г. Муссолини и папа Пий XI подписали соглашения, по которым церковь признавала Итальянское королевство и обещала ему свою поддержку. В обмен на это папа становился главой собственного суверенного государства Ватикан, которое занимало целый квартал в Риме. Расширялась роль церкви в системе образования и брачно-семейных отношений.

Вспомните, когда Рим был присоединен к Итальянскому королевству.

Первоначально Муссолини поддерживал свободу предпринимательства. Но после начала мирового экономического кризиса, в конце 1920-х гг., он был вынужден перейти к этатизму. В 1933 г. был создан государственный Институт промышленной реконструкции (ИРИ), в руки которого перешло несколько крупных банков и корпораций. Рабочие и крестьяне были прикреплены к рабочим местам, государство стало регулировать цены и зарплату. Это помогло преодолеть кризис. Но более глубокие проблемы страны Муссолини рассчитывал решить с помощью внешних завоеваний.

Обложка журнала «Молодые фашисты». Италия

Начало борьбы с фашизмом

Опыт Италии вызывал не только протесты, но и восхищение во многих странах мира. Представителям бизнеса казалось, что фашистскими методами можно легко покончить с сопротивлением рабочих, с социалистическими идеями. Фашистское движение развернулось по всей Западной Европе. Против него выступали социалисты, коммунисты и либералы.

В Австрии в 1933 г. премьер-министр Энгельберт Дольфус, опираясь на фашистов и консерваторов, отменил демократические свободы и начал создавать диктаторский режим, во многом похожий на итальянский. Социалисты и коммунисты в феврале 1934 г. подняли вооружённое восстание. Армия подавила это выступление, режим Дольфуса устоял.

Иным был исход борьбы с фашизмом во Франции. В этой стране в начале 1930-х гг. выросли фашистское и праворадикальное движения. Правые считали необходимым создать авторитарный режим, но не разделяли социальных идей фашизма. Фашисты рассчитывали прийти к власти с помощью правых радикалов, а потом избавиться от них.

После разгона демонстрации фашистов. Париж. Февраль 1934 г.

Либеральные партии не могли оказать сопротивление фашистам, так как не располагали массовыми организациями. Социалисты и коммунисты обличали друг друга, и их сторонники не выступали совместно. Воспользовавшись ситуацией, в феврале 1934 г. тысячи фашистов и правых радикалов двинулись к зданию парламента, чтобы разогнать его. Тогда к парламенту пришли тысячи противников фашизма. Здесь были и социалисты, и коммунисты, и либеральные демократы. В других условиях они выступали друг против друга, но теперь объединились. Демонстрации противников фашизма оказались более мощными. Демократические свободы во Франции были сохранены.

Подведём итоги

В 1920—1930-е гг. в большинстве европейских стран установились диктатуры, в том числе – фашистская диктатура в Италии во главе с Муссолини. Он приступил к созданию первого тоталитарного государства – режима, в котором государственный центр с помощью системы массовых организаций и государственного регулирования экономики пытался руководить всеми сторонами жизни общества, подавляя любое проявление недовольства. Народы Европы оказывали сопротивление распространению фашизма.

• Авторитарный режим (авторитаризм) – политическая система, при которой власть при проведении своей политики независима от населения, подавляет оппозицию репрессивными методами.

• Тоталитарный режим (тоталитаризм) – политическая система, при которой власть стремится к тотальному (всеобщему) контролю над всеми сторонами жизни общества и сознанием людей. Как правило, такой режим утверждает своё господство средствами террора.

• Денационализация– возвращение в частные руки национализированной ранее собственности.

• 1922 – приход Муссолини к власти в Италии.

• 1923 – авторитарные перевороты в Болгарии и Испании.

• 1926 – установление режима «санации» в Польше.

«Либеральное государство – это маска, за которой не скрывается никакого лица».

(Бенито Муссолини)

Вопросы

1. Почему в Европе возникли авторитарные режимы?

2. Чем тоталитарные режимы отличаются от авторитарных?

3. Как фашистский режим обеспечивал контроль над обществом?

4. Как изменялось отношение Муссолини к государственному регулированию экономики?

Задания

*1.  Юзеф Пилсудский говорил: «Я совершил единственный в своём роде исторический акт – сделал нечто вроде революции безо всяких революционных последствий». Что он имел в виду? 2. Составьте таблицу:

Реформы фашистского режима

*3. В резолюции Конгресса Коминтерна, принятой в 1924 г., говорилось: «Фашизм представляет из себя боевое оружие крупной буржуазии в борьбе с пролетариатом, который она не в силах сломить путём законных государственных мер. Однако по социальному составу фашизм должен быть признан мелкобуржуазным движением. Питательной средой для его корней являются главным образом те средние слои буржуазии, которые капиталистический кризис обрекает на гибель, а также элементы, деклассированные войной, как бывшие офицеры и пр., отчасти даже некоторые пролетарии, горько разочаровавшиеся в своих надеждах на революцию. Все буржуазные партии, и особенно социал-демократы, принимают более или менее фашистский характер, прибегая к фашистским методам борьбы с пролетариатом. Социал-демократия поэтому никогда не может быть надёжной союзницей в борьбе пролетариата с фашизмом». Насколько были правы коммунисты, а в чём их оценки не оправдались?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Авторитарные режимы 1938–1944 гг.. История Румынии

Авторитарные режимы 1938–1944 гг.

Авторитарный режим Кароля II. С точки зрения основных своих государственных учреждений Великая Румыния перестала существовать с момента установления первой диктатуры в своей истории, а выборы 1937 г. впервые предоставили возможность открытого и прямого противоборства между силами демократии и авторитаризмом. Однако вопреки тому, что в ходе избирательной кампании политические партии распространили программы и призывы, содержавшие их позиции по всем насущным вопросам румынского общества, главное состязание в избирательной кампании состоялось между национал-либералами, находящимися у власти, и национал-цэрэнистами. Впервые в истории Румынии было использовано радио в избирательной кампании, когда в одной из передач премьер-министр призвал избирателей голосовать за либералов. В свою очередь, лидер национал-цэрэнистов Юлиу Маниу потребовал от Совета румынского общества радиовещания предоставления права на реплику, но получил отказ. {228}

Состоявшиеся в напряженной обстановке, но без явных признаков насилия, выборы преподнесли настоящий сюрприз. Впервые в истории Румынии партия, находившаяся у власти, потерпела поражение. Национал-либеральная партия получила относительное большинство (35,9 %) и наибольшее количество мест /579/ в парламенте, однако не смогла преодолеть 40 %-ного рубежа, необходимого для получения «избирательного бонуса», а следовательно, обеспечить себе полное господство в парламенте. Национал-цэрэнистская партия получила 20,4 % от общего количества поданных голосов, а крайне правые силы – 15,58 %.

Результаты выборов привели к отставке премьер-министра Георге Тэтэреску (28 декабря 1937 г. ). Сложившаяся политическая ситуация позволила Каролю II назначить главой правительства Октавиана Гога, лидера Национал-христианской партии правого толка, которая получила на выборах лишь 9,15 % от общего количества голосов. За спиной слабого правительства Кароль готовился установить собственный режим. Так, 10 февраля 1938 г. король заявил о необходимости создания правительства национального единства, а уже на второй день образовалось правительство под председательством патриарха Мирона Кристя, которое чрезвычайным декретом ввело осадное положение, усилило цензуру, назначило новых префектов из рядов военных, запретило проведение новых выборов и др. Введением 20 февраля 1938 г. новой конституции, Кароль упразднил Конституцию 1923 г. Согласно новому основному закону принцип разделения властей в государстве формально сохранялся, однако значительно усиливалась роль монархии, а парламент должен был заседать только по инициативе короля. Большинство статей были идентичны статьям Конституции 1923 г. Среди нововведений было положение о том, что король является «главой государства», министрам же вменялась политическая ответственность только перед королем, при этом они были обязаны отвечать на запросы со стороны членов парламента.

Запрещенные по указанию монарха партии смогли все же сохранить свои организационные структуры, ибо король надеялся таким образом расположить их к новому политическому режиму. Либералы и цэрэнисты не приняли предложение о сотрудничестве, выступив с протестом против диктатуры и требуя восстановления предыдущей парламентской системы. Кароль в свою очередь создал новую партию под названием «Фронт национального возрождения», открытую для всех граждан. Все государственные служащие были обязаны состоять членами этой партии – условие, без которого они не могли занимать свои должности. Это была первая массовая партия в истории Румынии.

Кароль отменил существующий закон о выборах и обнародовал в мае 1939 г. новый закон, согласно которому женщинам пре- /580/ доставлялось право голоса. Однако новый закон содержал и ряд ограничений: вводился, например, определенный возрастной ценз (в выборах в палату депутатов могли принимать участие граждане, достигшие 30 лет), становилось обязательным для каждого выборщика быть грамотным. Был введен запрет на политическую пропаганду в церквях. Кароль также создал Королевский совет, членов которого назначал он сам, выступил инициатором новой административной реформы, вследствие которой наряду с существовавшими органами вводилось новое звено под названием «цинут» (охватывающий несколько уездов) во главе с королевским резидентом. Были созданы десять цинутов: Олт, Арджеш, Море, Дунай, Нистру, Прут, Сучава, Алба-Юлия, Криш, Тимиш. В плане экономической политики новый режим характеризовался усилением роли государства в этой области.

Значительные изменения происходили и в социальной области: профсоюзы были распущены, а на основании декрета от 12 октября 1938 г. были созданы корпорации рабочих, служащих и ремесленников, перед которыми ставилась задача защиты профессиональных интересов ее членов. Режим Кароля II был заинтересован в привлечении на свою сторону молодежи. На основании декрета от 15 декабря 1938 г. все юноши в возрасте 7–18 лет и девушки в возрасте 7–21 года были обязаны записаться в организацию «Стража Цэрий» («Защита Отечества»), верховным лидером которой являлся сам король. В октябре 1939 г. был создан Студенческий национальный фронт, в состав которого автоматически были включены все студенты.{229}

В отношении крайне правых сил был принят ряд жестких мер, в первую очередь, против легионеров, в которых Кароль видел основных политических противников.

Драматические события, разыгравшиеся на международной арене, снизили эффективность попыток короля установить контроль над политическими силами страны. Национальное согласие, которого он добивался, так и не было достигнуто. Под давлением событий на Европейском континенте режим Кароля постепенно делал крен вправо и не столько по убеждениям, сколько по причинам политической необходимости. И все же режим Кароля отличался от фашистской или нацистской диктатуры, в его политике национализм и антисемитизм проявлялись значительно умереннее, а гражданские права и свободы частично оставались в силе и после обнародования конституции в феврале 1938 г. /581/

Внешняя политика Румынии в 1938–1940 гг. Начиная с 1938 г. Румыния постепенно теряла своих союзников на международной арене, и это происходило в условиях, когда наметилось усиление ревизионистского давления со стороны соседних государств. Вопреки росту влияния Германии на Румынию, руководство страны продолжало соблюдать свои обязательства, исходя из ранее созданной системы союзных отношений. Однако вследствие усиления давления на нее, Румыния была вынуждена заключить в марте 1939 г. экономическое соглашение с Германией, результатом которого стало ее полное экономическое подчинение немецкому рейху. После начала Второй мировой войны Румыния объявила о своем нейтралитете, однако быстрые темпы немецкого наступления весной 1940 г. и капитуляция Франции застали врасплох руководство страны, оставшееся без внешних союзников.

Положение стало трагичным, когда 26 июня 1940 г. Советский Союз, воспользовавшийся достигнутой годом ранее договоренностью с Германией (пакт Риббентропа – Молотова), потребовал от Румынии в ультимативной форме срочной эвакуации Бессарабии и северной части Буковины. Германия посоветовала Румынии уступить советским требованиям с тем, чтобы не нарушать мир в Балканском регионе. Аналогичным образом поступили Италия, Греция и Югославия. Бухарест был поставлен перед выбором: уступить территориальным претензиям или оказывать военное сопротивление в течение нескольких недель, которое неизбежно закончилось бы разделом страны между СССР, Венгрией, Болгарией и даже Германией. Большинство членов Королевского совета высказались за принятие советских требований, чтобы все-таки сохранить румынскую государственность. Попытки румынской стороны договориться с советским руководством встретили резкий отказ, а эвакуацию пришлось завершить в течение 4 дней – срок, который не был соблюден со стороны СССР. Советские войска вступили на эти территории 28 июня, спровоцировав многочисленные столкновения. Румыния уступила территорию площадью в 50 762 кв. км с населением около 3 млн. 770 тыс. человек.

Первого июля 1940 г. Румыния отказалась от англо-французских гарантий, а 4 июля было создано прогерманское правительство И.  Джигурту (в него вошли и три представителя легионеров), которое развернуло антисемитскую кампанию. Восьмого августа 1940 г. Кароль II подписал два указа, один из которых определял /582/-/583/ юридический статус жителей еврейской национальности в Румынии, а второй запрещал браки между румынами и евреями. Этими законами Румыния примкнула к нацистской политике в отношении евреев, пытаясь тем самым заручиться поддержкой Берлина перед территориальными претензиями со стороны Венгрии и Болгарии.

В связи с возникшей после 26 июня 1940 г. опасностью румыно-венгерского военного конфликта, в от- ношении которого СССР не остался бы в стороне, Германия в адресованном лично королю Каролю II письме, призвала Румынию приступить к разрешению территориальных споров с Венгрией и Болгарией. Что касается трансильванского вопроса, советское руководство считало – это следовало из выступлений Молотова, – что претензии Будапешта вполне оправданны, и это подстегнуло, в свою очередь, усиление венгерской ревизионистской кампании. Английский посланник в Будапеште передал в Лондон сообщение о том, что Венгрия не потерпит, чтобы Румыния уступила только Советскому Союзу, и обратилась к Бухаресту через Югославию с требованием обсудить ее территориальные претензии. {230}

В этой сложной обстановке румынская дипломатия была вынуждена начать переговоры с Венгрией и Болгарией для решения существующих разногласий. Если спор с Болгарией был разрешен путем заключения в городе Крайове договора от 7 сентября 1940 г. и уступки Кадрилатера (южная часть Добруджи), восстанавливавших существовавшую между обеими странами границу до балканских войн (1913), то с Венгрией никакой договоренности достигнуто не было. В этих условиях, озабоченный перспективой возникновения румыно-венгерского военного конфликта, Гитлер созвал в Вене представителей обеих стран. Риббентроп (со стороны Германии) и Чиано (министр иностранных дел Италии) методом диктата «разрешили» 30 августа 1940 г. румыно-венгерский спор, установив новую границу, которая поделила Трансильванию между двумя странами, оспаривавшими ее. Румыния была вынуждена уступить Венгрии территорию площадью в 43 492 кв. км и населением в 2 667 007 человек, из которых румыны составляли 50,2 %, венгры – 37,1, немцы – 3 % и др.{231} Этим решением Берлин и Рим сознательно превращали трансильванский вопрос в постоянный очаг регионального напряжения, делая его предметом состязания между Румынией и Венгрией, что первоначально играло на руку Германии, а затем Советскому Союзу. /584/

Румыния в годы правления Иона Антонеску. Территориальные потери 1940 г. серьезно пошатнули авторитет режима Кароля II. В тот момент внутренний политический режим был против каких-либо территориальных уступок, что было сложно понять общественности страны. Недовольство населения, однако, было направлено в адрес короля, который был вынужден 4 сентября 1940 г. поручить создание нового правительства генералу Иону Антонеску (который зарекомендовал себя как неподкупный военный, неоднократно критиковавший ситуацию в армии и обратившийся к Каролю с очень резким письмом после эвакуации из Бессарабии). На следующий день генерал приостановил действие конституции, распустил парламент и потребовал от короля передать ему управление государством. Пользуясь поддержкой со стороны гитлеровской Германии, а также по предложению основных политических партий Антонеску вынудил короля отречься от престола. Кароль II подписал 6 сентября 1940 г. акт самоотречения и на следующий день навсегда покинул страну. Новым королем стал его девятнадцатилетний сын Михай, однако важнейшие полномочия по управлению государством Антонеску возложил на себя и стал именоваться «кондукэторул статулуй» (вождь государства). Король оставался верховным главнокомандующим вооруженных сил, за ним сохранялось право чеканить монету и присваивать награды, принимать верительные грамоты иностранных послов и посланников, назначать премьер-министра, объявлять амнистии и помилования.{232}

В самом начале своего правления Ион Антонеску предпринял попытку сотрудничества с основными деятелями Национал-либеральной и Национал-цэрэнистской партий, которые, однако, ответили ему отказом. {233} В этих условиях он вынужден был сотрудничать с легионерами, которых ввел в правительство. После прихода к власти И. Антонеску приступил к осуществлению первых внутриполитических мер. За провозглашением Румынии 14 сентября 1940 г. национал-легионерским государством последовало обнародование многочисленных указов, имевших целью устранение всех последствий режима Кароля II. Одновременно с внутриполитическими мерами И. Антонеску предпринял первые шаги по укреплению союза с Германией, начав переговоры для заключения румыно-германского экономического соглашения. Гитлер, в стратегических планах которого Румыния занимала очень важное место, согласился сотрудничать с И. Антонеску. /585/ Десятого октября 1940 г. первые немецкие воинские части вошли в Румынию, а 23 ноября Румыния присоединилась к Тройственному пакту.

Вскоре после прихода к власти между И. Антонеску и легионерами выявились серьезные разногласия, поскольку каждая из сторон рассматривала свой союз как временное соглашение. Отношения между ними крайне обострились после расправы в ноябре 1940 г. над 64 бывшими политическими деятелями, офицерами высшего и низшего звена, содержавшимися в тюрьме Жилава (под Бухарестом), а также из-за убийства известных деятелей румынской культуры и политики Николая Йорги и Вирджила Маджару. Этими преступлениями, а также многочисленными выступлениями открыто антисемитского и вообще ксенофобского характера легионерское движение полностью дискредитировало себя. Поэтому Гитлер предпочел Антонеску, а не легионеров, поведение которых, по его мнению, могло привести к дестабилизации внутреннего положения страны. Четырнадцатого января 1941 г. И. Антонеску нанес Гитлеру визит, во время которого ему стали известны детали плана нападения на Советский Союз, он получил свободу действий для устранения своих политических противников. По возвращении в страну И. Антонеску подавил организованный легионерами путч. Двадцать седьмого января 1941 г. он сформировал новое правительство, состоявшее в основном из генералов, а с 14 февраля государство перестало считаться национал-легионерским.

И. Антонеску принадлежала вся законодательная и исполнительная власть, он контролировал правосудие и фактически пользовался всей полнотой власти, соблюдая, тем не менее, действовавшие до 1940 г. законодательные положения, к которым добавились законы военного времени. Он не имел политической партии, на которую бы мог опираться, в парламентскую демократию он в действительности не верил и правил страной, используя авторитарные методы. Политические партии были запрещены, но на самом деле Национал-либеральная и Национал-цэрэнистская партии продолжали свою деятельность.

Что касается политики правительства Антонеску по отношению к евреям, то оно претворяло в жизнь целый ряд принятых им расистских и антисемитских законов. Дискриминационное законодательство и осуществляемые в соответствии с ним меры означали чистки, лишение недвижимости и другой собственное- /586/ ти, введения различных обложений и повинностей, однако «тотальная чистка» в Румынии не проводилась. Произошел и ряд кровавых инцидентов. В конце июня 1941 г. в Яссах было расстреляно 500 евреев, уроженцев Бессарабии и Буковины, которым ставилось в вину, что они якобы стреляли в румынских и немецких солдат. В июле 1941 г. вице-председатель правительства Михай Антонеску предложил выдворить евреев из этих двух провинций и отправить их в лагеря. В сентябре началась депортация евреев в Транснистрию, их число достигло 110–120 тыс. человек. В северной части Трансильвании, которую Румыния уступила Венгрии в августе 1940 г., весной 1944 г. началось сосредоточение евреев в гетто, а в мае того же года их стали отправлять в Освенцим. Всего было выслано около 130 тыс. человек. Многим евреям из северной части Трансильвании, отошедшей к Венгрии, удалось спастись: они бежали сначала в Румынию, а оттуда в Палестину.{234}

После подавления легионерского путча и установления военной диктатуры И. Антонеску стал еще более привержен Германии. Он присоединился к войне против Советского Союза с целью освобождения Бессарабии и северной части Буковины, а также рассчитывая на возвращение северной части Трансильвании, вопрос о которой он не раз обсуждал с Гитлером. В начале 1944 г. Гитлер выразил намерение пересмотреть Венский договор, заявив, что в создавшейся ситуации он не считает себя более обязанным перед венгерским народом и не может оставаться единственным гарантом Венского арбитража. Гитлер попросил И. Антонеску не оглашать этого заявления, дабы не спровоцировать партизанского движения в Венгрии. В годы войны Ион и Михай Антонеску начали создавать комиссию по подготовке документов, необходимых для будущей мирной конференции. В 1942 г. было создано Бюро по вопросам мира. Несомненно, важное место в деятельности этой комиссии принадлежало вопросу о Трансильвании, а подготовленные ею в то время материалы были использованы в ходе переговоров с целью заключения Парижского мирного договора.{235}

Вступив в июне 1941 г. в войну против СССР на стороне Германии без заключения какого-либо военного соглашения, в котором бы оговаривались четкие рамки сотрудничества Бухареста с Берлином, румынская армия сумела до конца июля освободить Бессарабию и восстановить там румынскую администрацию. Од- /587/ на из главных целей, ради которой Румыния выступила вместе с Германией на Восточном фронте, была таким образом достигнута, однако 27 июля 1941 г. Гитлер потребовал от Антонеску продолжить наступление за Днестром. В ходе состоявшейся между ними 6 августа встречи в Украине Гитлер поставил перед румынской армией задачу наступления в направлении Одессы и Крымского полуострова. Румынии было также предоставлено право сформировать свою администрацию в Транснистрии, а И. Антонеску было присвоено маршальское звание. Война за освобождение Бессарабии и северной части Буковины была положительно воспринята общественностью страны. Когда по радио 22 июня 1941 г. было зачитано обращение «Солдаты, приказываю вам перейти реку Прут», население ответило на него со всем энтузиазмом, надеясь и рассчитывая таким образом стереть из памяти свежие еще воспоминания об унижениях годичной давности, но когда Антонеску продолжил военное наступление восточнее Днестра, поддержка со стороны населения и политических сил резко снизилась. К тому же участие румынских войск в боях за Днестром обеспокоили англо-саксонских союзников СССР.

Румыния участвовала во Второй мировой войне с 22 июня 1941 г. по 12 мая 1945 г. Этот период в зависимости от характера военных действий и преследуемых целей делится на три этапа: 1) Восточная кампания (22 июня 1941 г. – 23 августа 1944 г.), в ходе которой Румыния совместно с Германией сначала участвовала в освобождении Бессарабии и северной части Буковины, а затем продолжила военные действия на территории Советского Союза; 2) Военные действия с 23 по 31 августа 1944 г. на своей территории с целью изгнания из страны ставших вражескими немецко-фашистских войск; 3) Западная кампания (1 сентября 1944 г. – 12 мая 1945 г.), в ходе которой Румыния, перешедшая на сторону антигитлеровской коалиции, участвовала в освобождении северной части Трансильвании, а затем боролась против немецких войск на территории Венгрии, Чехословакии и на севере Австрии.{236}

Устранение Антонеску. Статус Трансильвании. Уверенность в том, что Германия проиграет войну и Румынии необходимо выйти из этой войны, начала проявляться еще в конце 1942 г. и особенно в 1943 г., когда немецкая армия упустила стратегическую инициативу на Восточном фронте. Румыния тогда вступила в переговоры с западными державами в целях заключения перемирия. /588/-/589/ Переговоры велись как от имени короля и оппозиционных партий, так и со стороны Антонеску, но они не привели к какому-либо конкретному результату. В этих условиях Антонеску постоянно откладывал разрыв союзных отношений с Берлином, надеясь в конечном итоге добиться заключения перемирия с Объединенными Нациями на выгодных условиях.

Дальнейшее развитие событий и сложившаяся ситуация на фронте в начале лета 1944 г. (советские войска заняли не только Буковину и часть Бессарабии, но и часть Запрутской Молдовы) вынудили политические силы страны принять срочные меры для предотвращения оккупации всей страны и превращения румынской территории в театр военных действий. В этих условиях на повестке дня возник вопрос о создании блока внутренних политических сил, которые выступили бы против Германии и, следовательно, против военного режима маршала Антонеску. Однако этому решению препятствовала сдержанность лидеров главных политических партий относительно сотрудничества с компартией. Учитывая, что в ходе переговоров о выходе Румынии из войны против СССР, западные союзники рекомендовали румынским представителям обратиться к советскому руководству для заключения перемирия, национал-либералы и национал-цэрэнисты были вынуждены согласиться с участием коммунистов в политическом блоке, направленном против Антонеску. Создание в июне 1944 г. Национально-демократического блока, в состав которого вошли представители либералов, цэрэнистов, социал-демократов и коммунистов, стал политической основой переворота 23 августа 1944 г.{237}

В августе 1944 г. положение на фронте значительно осложнилось вследствие вступления советских войск в восточную часть Румынии, перед руководством страны встала необходимость заключения перемирия. 23 августа 1944 г. И. Антонеску был вызван в королевский дворец, где король потребовал от него подписания перемирия. Отказавшись выполнить это требование, маршал Антонеску был арестован вместе с вице-председателем Совета Министров Михаем Антонеску. Вечером того же дня король Михай выступил по радио с обращением,{238} в котором сообщалось общественности страны и всему миру о том, что Румыния разорвала союз с Германией, вышла из войны против Объединенных Наций, имеет новое правительство и принимает участие в войне против фашистской Германии за освобождение Трансильвании. /590/

События 23 августа 1944 г. означали, помимо разрыва со странами «оси» и устранения Антонеску, вступление Румынии в сферу советского влияния. Последовавший за этим период стал одним из самых драматических этапов в истории румынского народа, когда при поддержке Красной Армии и при участии коммунистов был установлен политический и экономический режим, означавший подчинение Румынии ее восточному соседу. Он оказал влияние на самые разнообразные сферы жизни, в том числе и на область культуры.

Сразу после обнародования обращения короля вечером 23 августа 1944 г. румынская армия перешла на сторону советских войск в антигитлеровской войне. На протяжении сентября – октября 1944 г. румынские войска приняли участие в боях за освобождение трансильванских уездов, занятых Венгрией в 1940 г., а в дальнейшем вместе с Красной Армией участвовала в боях на территории Венгрии и Чехословакии.

После устранения И. Антонеску было сформировано правительство во главе с Константином Сэнэтеску,{239} в состав которого наряду с большинством военных впервые в истории Румынии вошли и представители Коммунистической партии. Кабинет Сэнэтеску действовал в направлении создания необходимых условий для активного участия Румынии в антигитлеровской войне и выполнения положений перемирия. Одновременно среди наиболее важных задач, стоявших перед премьер-министром, было достижение урегулирования правового международного статуса Румынии в новой обстановке и освобождения части трансильванской территории, занятой Венгрией вследствие Венского диктата 30 августа 1940 г.

Утром 29 августа 1944 г. румынская правительственная делегация вылетела в Москву для переговоров по проекту перемирия. Но к участию в дискуссиях и консультациях относительно положений, включавшихся в этот документ, румынская делегация не была допущена, а 10 сентября 1944 г. ей был передан отредактированный в окончательной форме текст перемирия.{240} Он содержал 20 статей и шесть приложений, определявших правовой международный статус Румынии до подписания мирного договора. Текст перемирия содержал положения военного, политического, экономического, финансового, административного и территориального характера, но в целом из этого документа, подписанного 12 сентября 1944 г., не следовало, что Румыния вышла из антисоветской войны /591/ по собственной воле, без какой-либо помощи извне и что она безоговорочно присоединилась к коалиции Объединенных Наций.

Согласно перемирию Венский арбитраж был признан недействительным, и на этом основании 10 октября 1944 г. король Михай подписал закон № 487 об образовании Румынского комиссариата по управлению освобожденными регионами Трансильвании, представлявшего румынское правительство на этих территориях. При комиссариате был создан консультативный комитет, в введение которого входили подготовка и принятие решений по всем важнейшим вопросам управления северной частью Трансильвании.{241} Предполагалось, что вопрос о статусе Трансильвании окончательно решен, однако в действительности положение оказалось несколько иным, поскольку уже в ходе наступления румыно-советских войск на местах давали о себе знать определенные неясности и сложности, вызванные советской стороной, не позволявшие департаменту в полной мере выполнять свои функции. Таким образом, когда освобождение Трансильвании было достигнуто в значительной степени собственными силами, когда румынские части 25 октября 1944 г. окончательно очистили эту территорию от противника, продолжая наступление по другую сторону границы, отказ советской стороны предоставить Румынии действительное право суверенитета над этим краем становился все более очевидным. Вообще говоря, уже с момента подписания перемирия можно было заметить, что принятое решение о северной части Трансильвании и признании за Румынией права на эту территорию в той формулировке, которая была внесена в текст документа, содержало ряд неясностей. Согласно статье 19 перемирия союзные правительства признали решение Венского арбитража несуществующим и согласились с тем, чтобы Трансильвания (вся или большая ее часть) была возвращена Румынии, что подлежало утверждению при мирном урегулировании. Тем временем, начиная с октября 1944 г., из высказываний советских представителей или членов Румынской компартии часто можно было услышать идею о том, что Трансильвания будет передана Румынии только при условии восстановления истинной демократии, а право определять, что является истинной демократией, останется за советским руководством, а никак не за румынским правительством.

В ноябре 1944 г. резко изменилась внутренняя политическая обстановка в стране. Отставка премьер-министра К. Сэнэтеску /592/ дала советским представителям и румынским коммунистам надежду на захват в скором будущем власти в стране. Однако решение короля вновь поручить формирование правительства генералу Сэнэтеску отсрочило претворение в жизнь этих надежд, несмотря на то, что в новом кабинете коммунисты получили больше мест. С этого момента вопрос о Трансильвании был превращен в настоящий предмет шантажа, для всех становилось очевидным, что возвращение этой провинции Румынии возможно лишь при условии согласия короля на создание коммунистического правительства. Таким образом, ссылаясь на некие соображения безопасности и необходимость предотвращения межэтнических столкновений, в ноябре 1944 г. Сталин ввел в северной части Трансильвании советскую военную администрацию.{242} До 6 марта 1945 г. оба румынских премьер-министра – К. Сэнэ- теску и Н. Рэдеску{243} неоднократно обращались с просьбой о выводе советской администрации и восстановлении румынских учреждений, но их попытки результатов не дали. Положение в северной части Трансильвании оставалось без изменений до прихода к власти правительства П.  Гроза (6 марта 1945 г.). В целях использования вопроса о Трансильвании и аграрной реформы для получения весьма необходимого в момент прихода к власти политического капитала Председатель Совета Министров Румынии П. Гроза и министр иностранных дел Г. Тэтэреску обратились 8 марта 1945 г. с письмом лично к Сталину с просьбой об установлении румынской администрации в северной части Трансильвании. На следующий день Сталин сообщил о согласии советского правительства относительно восстановления румынской администрации, однако не на основе суверенного права Румынии на эту территорию, а в качестве вознаграждения для правительства Грозы.{244} Свидетельством того, что эти действия являлись своеобразной формой политического шантажа, служит то обстоятельство, что советская сторона ссылалась в этом вопросе на положения перемирия как при введении советской администрации в ноябре 1944 г., так и в письме Сталина от 9 марта 1945 г., адресованном премьер-министру П. Грозе. Бессарабия и северная часть Буковины были включены в состав СССР, что было закреплено как в тексте соглашения о перемирии, так и в заключенном позднее мирном договоре. /583/

Политический режим это…

Политический режим — это система средств и методов осуществления власти. Основные политические режимы: тоталитарный, посттоталитарный, авторитарный, султанистский, демократический. Далее разберем их более подробно на конкретных примерах.

Это важнейшая категория в обществознании, а конкретно в политологии. Сложность ее заключается в том, что она очень абстрактна сама по себе, и ребята не всегда могут отличить, например, эту категорию: многие думают, что это одна из форм правления….

В этой статье мы разберем классификации политических режимов, существенные признаки каждого из них. Материал разобран на конкретных примерах и сопровождается видеоуроком.

Между тем, это абсолютно разные понятия. И если ты хочешь сдать ЕГЭ по обществознанию на максимальный балл, то тебе надо разобраться с этим понятием раз и навсегда. А это мы сейчас и сделаем — кратко и понятно.

Суть

Определение политического режима мы дали в начале статьи. 

А теперь сравни его с тем, которое есть в пособиях и учебниках! Ага? Там будет написано, что это какое-то упорядоченное взаимодействие структур…, и все в таком роде — вроде умно, ни не понятно Почувствовал(а) разницу? То-то же!

Давай его вкратце разберем. В политике, да и вообще в человеческом обществе, есть власть. Что это такое настоятельно рекомендую узнать более подробно здесь.

Так, вот, чтобы заставлять людей подчиняться политической элите, она должна применять какие-то средства и методы. Вот это и называется — политический режим — то, как власть подчиняет себе массы людей.

Это могут быть мягкие методы, тогда мы говорим о демократических режимах.  Кстати, подробнее о демократии ты можешь узнать в этой моей статье. Или элита может использовать жесткие методы, тогда — это уже недемократические режимы.

Вообще разные ученые, мыслители используют абсолютно разные классификации.

Все это сказано, кстати, в русле ТГП (Теории государства и права), а также в русле Политологии.

Классификации режимов

Роберт Даль, знаменитый американский политолог, использовал для классификации режимов всего два критерия: конкурентность в борьбе за власть между разными группами элит степень участия граждан в управлении государством.

Роберт Даль (1915 — 2014). Выдающийся американский политолог

По этим критериям он выделял следующие режимы:

  • Закрытая гегемония — это такой режим, который не допускает никакой оппозиции, вольнодумства, тут за то, что ты в очках и в брюках — могут просто расстрелять, как было в Камбодже при Поле Поте. Почему очки носишь — много читаешь? Значит и думаешь много, и явно не то, что нужно. Расстрелять! Шутка 🙂
  • Открытая гегемония — тут в целом могут быть послабления. Подчинение достигается за счет массовой идеологии, но к примеру, можно ограниченно выезжать заграницу, общаться с представителями других культур. Только под зорким присмотром КГБ
  • Соревновательная олигархия — тут, понятно, разные группы олигархов (башни Кремля?) соревнуются между собой за внимание или влияние главы государства, или вождя.
  • Полиархия — это практически демократия, господство достигается через закон.

Понятно, что на ЕГЭ тебя не будут мучить этими всеми классификациями. Я привел их тут, чтобы ты понимал(а), что школьными видами политических режимов классификации не исчерпываются. Мне важно, чтобы ты учил не саму классификацию, а ее критерии — тогда все виды будут запоминаться сами собой!

Хуан Линц (1926 — 2013). Выдающийся американский политолог

А вот «школьную» классификацию политических режимов предложил Хуан Линц.

Вот она:

  • Демократический режим — это такой, при котором реализуется принцип разделения властей, все органы власти выборные, отсутствует цензура, есть реальная гарантия прав и свобод личности, есть развитое гражданское общество.
  • Авторитарный режим — это такой, при котором власть элиты не ограничена и реализуется одним человеком, или группой лиц, при этом все должности замещаются путем кооптации — по приказу «сверху». Никто никого не выбирает!
  • Султанистский режим — крайняя форма авторитарного режима, при котором глава государства сакрализуется и чуть ли не обожествляется.
  • Тоталитарный — такой, в котором есть следующие признаки: культ личности (вера в непогрешимость вождя), господство одной массовой партии и идеологии, разветвлённый аппарат репрессий, жесткий контроль правящей верхушки всех сфер жизни общества.
  • Посттоталитарный — режим более мягкий, чем тоталитарный, здесь признаки его проявляются не так четко. Например — так было в хрущевскую «оттепель» или в брежневский «застой».

Да, ладно, я же вижу, что у тебя глаза на лоб полезли — в школе-то небось (или репетиторы), говорили только про авторитарный, тоталитарный и демократический, да? А оно на самом деле — вот оно как!

Классификация политических режимов и их основания согласно Хуану Линцу

А между тем все пять режимов спрашивает реальный ЕГЭ по обществознанию! Кстати, именно поэтому мои ребята на моих курсах подготовки потому и сдают ЕГЭ на максимальные баллы, потому что все, что спрашивает экзамен — знают!

И теперь ты спросишь, а по каким критериям построена эта классификация. А вот по каким:

  • Мобилизация народных масс. К примеру, тоталитарный политический режим и посттоталитарный не могут существовать без мобилизации вообще всего общества: все должны быть в октябренках, в комсомоле, в партии, в армии, подчиняться управдому…., потому иначе люди будут задумываться, а им это делать совсем ни к чему: ведь на дворе новый враг — американцы!
  • Плюрализм. Без этого не могут мягкие режимы — например демократический, а также авторитарный. Причем тут плюрализм в авторитарном-то режиме? А при том, что авторитарный режим управляет через манипуляцию мнениями, он, понятно ограниченный, но без него никак. Так было при Николае Первом — Теория официальной народности, так, в принципе и сейчас — посмотри телевизов пару дней, и ты увидишь, что там одна точка зрения — во всем виновата Украина и американцы, что не избрали Трампа на второй срок!
  • Идеологизация. Про идеологию смотри подробно здесь. Понятно, что без нее никуда. Тут тебе и социал-демократическая идеология, и либерализм, и фашизм, и анархизм — на любой вкус и цвет!
  • Конституционность власти.

От этих признаков и зависит, какой перед нами политический режим.

Как-то так! Кликни по кнопке социальных сетей и поделись статьей с друзьями в социальных сетях! Пусть они тоже узнают правду!

Поделиться в соц. сетях

Авторитаризм противоречит модернизации — Ведомости

Режимы авторитарной модернизации второго типа возникли во второй половине 1960-х – 1970-е гг. в наиболее развитых странах Латинской Америки – Бразилии, Аргентине, Уругвае и Чили (о традиционалистских и популистских режимах см. в предыдущей статье http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/2010/07/14/240466). Эти режимы представляли собой, вопреки ожиданиям теории модернизации, продукт развития, а не отсталости. Их породил кризис самого процесса индустриализации, исчерпание экономического потенциала легкой фазы замещения импорта, лежавшего в основе динамизма популистской модели.

Одним из важных признаков, отделявших авторитарно-бюрократические режимы от традиционалистских, являлось наличие более или менее структурированной системы институционализации авторитарной власти. Даже в Чили, где режим возглавлял лично генерал Пиночет, существовала система институционального перераспределения власти и ответственности – через военную хунту со сменяемым в соответствии с воинским званием и выслугой лет составом. Бразильский военный режим 1964–1985 гг. сохранял представительные органы с чисто формальными и крайне урезанными полномочиями и проводил выборы, в которых могли участвовать только разрешенные диктатурой партии. Реальная власть при этом принадлежала президенту, пост которого каждые пять лет замещал генерал, который был старшим по званию и выслуге лет в вооруженных силах.

Все эти режимы были порождены глубоким социальным расколом в обществе, иногда принимавшим форму революции и гражданской войны, и потому были в высшей степени репрессивными (контрреволюционными). В политическом плане это означало уничтожение (или выхолащивание) представительных органов, ликвидацию свободы печати, запреты на занятия политической деятельностью, репрессии против инакомыслящих, официальный и экстраофициальный террор («эскадроны смерти»). В социальном плане они носили «исключающий» характер – первоначальный экономический успех и стабилизация были везде достигнуты за счет резкого сокращения доли наемных трудящихся в потреблении, главным образом путем ликвидации независимых профсоюзов. Не случайно, что политика наиболее успешных в экономическом отношении военных режимов – в Бразилии и Чили способствовала превращению их в страны с самым неравномерным в Латинской Америке распределением доходов.

Важнейшим фактором экономического успеха чилийского военного режима было, как представляется, последовательно проведенное разделение власти и собственности. Государство полностью, за исключением добычи меди, ушло из экономики. У государственных институтов и отдельных чиновников не было собственных экономических интересов, и они не контролировали собственника через механизмы прямой и завуалированной коррупции. Добившись наименьших успехов в сфере собственной политической институционализации (на протяжении 16 лет не проводилось никаких выборов, все представительные органы были распущены, а политические партии запрещены), авторитарный режим смог создать устойчивые экономические институты, обеспечившие стабильное функционирование рыночной экономики. Под этим углом зрения чилийский авторитарно-бюрократический режим является антиподом мексиканского авторитарно-популистского, который довел до совершенства политико-институциональное прикрытие авторитаризма, но при этом не смог создать экономические и правовые институты, отделяющие власть и экономические интересы ее носителей от собственности.

Подводя итог сказанному об авторитарных режимах последнего, третьего типа, необходимо, как представляется, вернуться к началу и задать вопрос о том, насколько оправданно употребление термина «авторитарная модернизация» для их характеристики. Можно ли, иначе говоря, считать, что эти режимы, и в частности самые экономически успешные из них, действительно осуществили модернизацию своих стран? С моей точки зрения, модернизация представляет собой комплексный процесс, с разной скоростью протекающий в различных сферах: экономической, технологической, социальной, культурной, политической. Центральным звеном этого процесса, однако, является модернизация социальных отношений, отношений господства – именно в этой сфере совершается та решающая трансформация, которая ведет к становлению общества, обладающего собственными внутренними, отличными от государственных и не сводимыми к ним механизмами интеграции, и к появлению автономного типа личности. Эта трансформация ни в коей мере не является простым и предопределенным результатом трансформации экономической, а требует таких институциональных и социокультурных механизмов, которые позволяют преодолевать традиционный тип отношений господства или, по крайней мере, ограничивать его рамками постоянно сужающихся географических и социальных анклавов. Между тем большинство авторитарных режимов этого типа уже в силу условий своего возникновения, связанных с репрессиями и насилием, стремились к восстановлению «порядка и власти», за которым стояло не что иное, как восстановление традиционных отношений господства, иерархических структур, пошатнувшихся в результате социально-экономического кризиса. С этой точки зрения, большинство латиноамериканских авторитарных режимов были антимодернизаторскими и, более того, сам термин «авторитарная модернизация» представляет собой оксюморон, поскольку авторитаризм в принципе противоречит социальной модернизации.

Во всех случаях экономически успешного авторитаризма (Бразилия, Чили) модернизация социальных отношений, типа человека и тем более политической сферы осуществляется уже после демонтажа авторитарных режимов в ходе процесса политической демократизации. Этот процесс отнюдь не был подготовлен в недрах авторитарных режимов, как это часто полагают сторонники «разумного авторитаризма», а, напротив, требовал преодоления многообразных проявлений авторитаризма и авторитарных анклавов, доставшихся в наследство от диктатур.

Сравнение путинского режима в России с рассмотренными выше типами авторитаризма приводит к нескольким важным соображениям.

По критерию происхождения, положенному в основу предложенной классификации, путинский режим нельзя объединить ни с одним из известных типов авторитаризма, существовавших в ХХ в. Он единичен, поскольку является результатом процесса разложения тоталитаризма, представляющего собой единичный случай в мировой истории. Ни один из тоталитарных режимов, возникших в других странах (в Германии и – с оговорками – в Италии), не трансформировался в результате внутреннего разложения, все они были разрушены в результате военной интервенции извне, полностью уничтожившей структуры власти и репрессивные институты всех уровней.

Это не означает, однако, что путинский режим уникален и по всем остальным параметрам. Напротив, практически все элементы, из которых сложен этот режим, отнюдь не уникальны и хорошо известны из опыта других стран. Это в первую очередь касается двух наиболее важных характеристик, разделяющих различные типы авторитаризма, о которых шла речь выше: характер политической институционализации режима и степень единства или разделения власти и собственности. По первому критерию – слабости политической институционализации – путинский режим гораздо ближе к традиционалистским авторитарным режимам, чем к популистским или даже авторитарно-бюрократическим. В России не создано ни правящей партии, обеспечивающей эффективные каналы вертикальной мобильности, ни институциональной системы преемственности власти, выводящей ее за пределы властного горизонта одного человека.

Вторая характеристика – нераздельность власти и собственности – объединяет путинский режим с традиционалистскими и авторитарно-популистскими и отделяет его от наиболее эффективных в экономическом отношении авторитарно-бюрократических режимов. С этой точки зрения, те, кто рассчитывал на ускоренную модернизацию под эгидой авторитарного режима по чилийскому образцу, получили скорее Трухильо, чем Пиночета. Скорость, с которой властная группировка в России прибрала к рукам все наиболее прибыльные экономические активы в стране, существенно превышает ту, с которой получили свои страны в собственность традиционалистские режимы в Центральной Америке.

Возникновение путинского режима, так же как приход к власти традиционалистских и авторитарно-бюрократических режимов, связано с изначальным кровопролитием – чеченской войной. Военные действия, через которые в течение 10 лет прошли российские репрессивные структуры, способствовали утверждению насилия в качестве одного из базовых элементов социальных отношений. Насилие, осуществляемое в псевдоправовых формах, а чаще – голое, неинституционализированное, стало в путинское десятилетие важнейшим фактором демодернизации, ретрадиционализации отношений господства. Основанное на насилии политическое господство репрессивных структур, на которые опираются слабо институционализированные авторитарные режимы, оставляет трудно преодолеваемый след в психологии людей, привыкших считать себя подданными, и в их отношении к государству.

Мне кажется, что перечисленных особенностей путинского режима достаточно, чтобы характеризовать его как авторитарный, понимая под авторитаризмом набор определенных качеств, в той или иной мере присущих авторитарным режимам. Вместе с тем очевидна неспособность российских правящих и господствующих групп к институционализации авторитарного режима. Путинский режим – это режим неструктурированного, «рассеянного» авторитаризма, режим избирательного применения репрессий и избирательного правосудия. Это же обстоятельство – киселеподобный, неструктурированный характер авторитаризма в России – препятствует, как представляется, и формированию социального и политического протеста против него в обществе.

Первая часть публикации (о традиционалистских и авторитарно-популистских режимах) вышла в прошлую среду, 14.07.2010.

Полный вариант данной статьи опубликован в «Вестнике общественного мнения» Аналитического центра Юрия Левады, № 4 (102), октябрь – декабрь 2009.

Политический режим.

Типы политических режимов

Одной из важнейших форм государства является политический режим. Именно он определяет те способы, методы, с помощью которых государство осуществляет свою власть, управляет обществом.

Главным в определении политического режима является то соотношение, которое складывается между обществом и государством. Кратко это соотношение можно выразить таким образом: либо государство для людей, либо люди для государства.

Английский мыслитель Дж. Локк писал, что государство должно выполнять волю граждан, служить лишь «ночным сторожем», когда граждане спят. Общество как бы нанимает государство для руководства своими делами. Для этого, собственно, граждане и платят налоги. Если же власть не выполняет своих обязанностей, то граждане вправе изменить ее.

В другом случае государство, напротив, полностью порабощает общество, превращая всех людей в слепые орудия своей воли. В таких условиях человеку живется достаточно легко. Ему не нужно тратить усилия даже на то, чтобы думать. Известный лозунг Германии времен Третьего рейха гласил: «Фюрер думает за каждого из нас». А ведь как хорошо — не думать, не терзаться сомнениями (вспомните несчастного Гамлета). Да и голова болеть не станет от раздумий. Но вот будет ли такой человек личностью, гражданином, осознанно и самостоятельно делающим свой выбор и несущим за него ответственность?

Возможен и вариант баланса сил, равновесия между обществом и государством. По типам взаимодействия и соотношения власти и общественных структур определяются и основные разновидности политического режима: демократический, тоталитарный и авторитарный.

Однако в рамках каждого из указанных режимов можно обнаружить множество различных оттенков. Например, демократические режимы бывают охлократическими, либерально-демократическими, консервативными. Еще больше выделяют ученые-политологи разновидностей тоталитаризма: фашизм, милитаризм, тирания, военно-бюрократический, коммунистический режим, национал-социализм, религиозно-фундаменталистический режим.

Демократический режим

Само слово «демократия» буквально может быть переведено с древнегреческого как «народовластие». Главным, существенным признаком демократии является признание воли народа в качестве источника власти. Провозглашается и обеспечивается право народа на участие в разрешении государственных дел. Человек, его права и свободы ставятся во главу угла в демократических обществах. Вспомним в связи с этим знаменательные изречения: «Государство — достояние народа», «Глас народа — глас божий» (латинские пословицы).

Демократический режим предполагает многообразие во всех сферах жизни общества, начиная с сосуществования различных форм собственности в экономической сфере и множественности (плюрализма) политических движений, партий, идеологий и заканчивая множественностью выразительных форм и средств в театральном искусстве, литературе, живописи и т. д. Представительные органы государственной власти избираются на основе всеобщих, равных, прямых выборов при тайном голосовании. Выборы являются своеобразным политическим рынком, где различные политические партии, лидеры могут оспаривать меру своего влияния в народе. Одним из существенных отличий демократического режима является то, что он защищает и гарантирует законом права меньшинства: хотя решение в конечном счете принимается в интересах большинства, тем не менее меньшинство, уважая этот выбор, сохраняет возможности отстаивать свои позиции.

Демократия предполагает верховенство закона и распространение его действия на всех без исключения граждан, а также разделение властей и независимость каждой из ветвей власти. Ни одна из ветвей власти — ни законодательная, ни исполнительная, ни судебная — не может обеспечить себе абсолютного доминирования в политической жизни. Чиновничество, бюрократия поставлены под контроль со стороны общества.

Идеи демократии ведут свое происхождение со времен глубокой древности. Однако нельзя сказать, что они снискали себе только сторонников. Особой критике подвергалась представительная демократия, предполагающая выражение воли и интересов народа не непосредственно, а опосредованно — через его представителей (избранников) — парламентариев. Так, русский мыслитель конца XIX — начала XX века Лев Александрович Тихомиров (1852-1923) отмечал, что представительная демократия — это иллюзия со стороны представляемого и ложь или заблуждение со стороны представляющего. «Чужую волю нельзя представлять, потому что она даже неизвестна заранее. Никто не может и сам знать заранее, какова будет его воля. Тем более не может этого знать представитель». Ограниченность и несовершенство демократических порядков отмечал и Иван Александрович Ильин (1882-1954). В своих статьях, объединенных в сборник «Наши задачи», написанных в эмиграции, русский ученый писал, что выборы в демократическом обществе отнюдь не гарантируют выражение реальных интересов граждан. Для России И. А. Ильин предлагал особую модель — корпоративную демократию. Люди должны сами выдвигать кандидатов и точно представлять, за кого и за что они голосуют.

Вместе с тем демократические порядки имеют и весьма горячих защитников. В частности, древнегреческий философ Демокрит писал: «Бедность в демократическом государстве надо предпочесть тому, что называется счастливой жизнью в деспотии, настолько же, насколько свобода

лучше рабства». Именно свобода, возможность самостоятельно определять свою судьбу, строить свою жизнь и является, по мнению Демокрита, главнейшим из человеческих богатств.

Эпоха Просвещения вызвала к жизни новые учения о демократии, выдвинула новых ее поборников. К их числу можно отнести английского мыслителя Шарля Монтескье (1689-1755), американского просветителя и государственного деятеля Томаса Джефферсона (1743-1826). Главная ценность демократии, по их убеждению, состоит в том, что она уважает личность человека, гражданина, выявляет и отстаивает ее интересы. В своих удачах и неудачах человек, живущий в демократическом обществе, обязан только самому себе.

К тому же теоретики демократии четко поясняли, что подлинное народовластие — это не своеволие толпы, не произвол, а твердый и жесткий порядок, основанный на знании и соблюдении закона. Именно в этом заключается суть демократического правления, смысл свободы как осознанного следования равному и всеобщему закону.

Представляется, что наиболее важным в разрешении данного противоречия является утверждение, что демократия не появляется, как говорят, на пустом месте. Безусловно, каждый народ, каждый гражданин должен выносить, воспитать в себе демократические традиции. Подлинная демократия не приемлет дилентантизма, некомпетентности, отсутствия профессионализма в делах. Нельзя руководствоваться только благими пожеланиями и красивыми идеями. Прежде всего необходимы политические, правовые и прочие знания, нужна общечеловеческая культура и многое-многое другое. Путь к подлинной демократии долог и труден. Однако если не встать на него и не пройти его от начала до конца, может быть, спотыкаясь, падая, но поднимаясь и вновь двигаясь вперед к цели, то демократия будет ассоциироваться с тиранией толпы — самой страшной из тираний, с засильем плутократов-чиновников, с продажностью и обманом, когда под прикрытием отстаивания интересов народа власть имущие будут удовлетворять свои амбиции, делить лакомые части государственного пирога. Такую «демократию» вполне можно назвать псевдодемократией.

В истории известны случаи, когда именно неподготовленность народа к восприятию демократических ценностей и порядков приносила печальные плоды. Это происходило тогда, когда политический режим приобретал охлократические черты. Общество захлестывала волна митинговых страстей, именно на митингах, в толпе и принимались важнейшие решения. Еще в «Политике» Аристотеля указывалось на то, что такие режимы недолговечны, они порождают в своей среде вождя, который ликвидирует демократию и становится тираном. От подобной демократии, а точнее, псевдодемократии всего один шаг к деспотизму.

Не будем смотреть на демократию сквозь розовые очки. Она не без издержек. В ее рамках есть место не только политикам, но и политиканам, демагогам, дешевому популизму, хитрым и ловким манипуляциям мнением народа. Есть у нее и иные недостатки. Но все же рано или поздно мы распознаем политиканов и не выберем их вновь; мы узнаем, кто оправдал наше доверие из политических лидеров и партий, а кто нет. Их век — от выборов до выборов. Демократия позволяет нам понять и исправить ошибку, причем во многом в этой ошибке нет ничьей вины, кроме нашей с вами — мы недостаточно знаем и нерадиво учимся демократии, мы больше верим словам, а не делам, по наивности полагая, что существуют простые и легкие пути решения сложных вопросов.

Демократия — это возможность говорить и мыслить, не боясь, что за тобой придут люди с оружием. Демократия — это порядок, основанный не на страхе и насилии, а на информации, знании, уважении, достоинстве.

И, как это ни парадоксально, живая, развивающаяся, ошибающаяся, несовершенная демократия оказывается многократно прочнее, устойчивее, долговечнее блистательного и величественного здания мощной диктатуры. Сравните; демократия Великобритании насчитывает уже более трех веков, а где «тысячелетний» гитлеровский рейх? На свалке истории.

Тоталитарный режим, его основные признаки

Под тоталитарным режимом понимается такой политический режим, основу которого составляет жесткая диктатура, характеризующаяся полным контролем государства над жизнью общества. Огосударствляется не только общественная, но, в значительной степени, и частная жизнь

граждан, власть стремится жестко регламентировать все стороны жизни людей. Известно, что в гитлеровской Германии издавались специальные инструкции, запрещающие отваривать солдатам очищенный картофель в течение всего года, кроме весны, полагалось готовить его только «в мундире», дабы сохранить все полезные вещества. Строго регламентировались и семейные отношения. Каждый истинный ариец был обязан и в браке, и вне брака, по возможности, «подарить фюреру ребенка».

«Тоталитарный» в переводе с итальянского языка означает «целостный», «единый». Впервые этот термин появился в начале 20-х годов XX столетия для характеристики политического режима Бенито Муссолини, пришедшего к власти в Италии в 1923 году. Подобным режимам присуща особая идеология — фашизм, национал-социализм. Она принимает характер единственной и общеобязательной. Тоталитаризм стремится к однообразию, унификации всей жизни людей. (В 30-х годах в Германии стал популярен лозунг «Одна страна, один народ, один вождь»), В стране действует одна партия, которая монополизирует власть. Ее функции выходят далеко за пределы политического руководства общественной жизнью. Она фактически сращивается с государством. Вместо закона торжествует насилие, прикрываемое красивыми словами о светлом будущем. Общество милитаризуется, ему навязывается образ военного лагеря, крепости, окруженной со всех сторон «врагами». «Враги» не только вне крепости, они и внутри. Каждый, даже близкий родственник, может оказаться «врагом нации» или класса. Атмосфера подозрительности, недоверия, а главное, страха, слежки всех за всеми является важнейшим духовным оплотом режима. Люди, которые по своему происхождению, по своим взглядам отвергали тоталитарную идеологию или просто скептически воспринимали ее догматы, становились вне закона и вне общества.

Одно из существеннейших противоречий тоталитаризма заключается в том, что, стремясь охватить все и вся, он исключает определенный круг людей из своей сферы. Уничтожая их физически, превращая в лагерную пыль, отправляя в печи крематориев, система капитулирует перед этими людьми, расписывается в неспособности включить их в свою орбиту.

При всей своей мнимой монолитности, целостности, мощи тоталитарный режим уязвим и недолговечен. Он омертвлен и не способен к восприятию нового, лишен динамизма, развития. Он отторгает от себя мыслящую часть общества, способную создавать, генерировать идеи. Малейшая трещина — и здание рухнет, похоронив под обломками своих создателей.

Тоталитаризм во многом парадоксален. Он питается идеями величия и могущества нации, класса, государства. Ему присущ и исторический оптимизм, вера в светлое будущее. Да, сегодня тяжело и трудно, но трудимся мы во имя грядущих поколений, чтобы им, жителям этого «далека», уже не пришлось испытывать трудности. Тоталитарные вожди умело манипулируют патриотическими чувствами людей, фальсифицируют историю, ловко и умело «промывают мозги». Тоталитаризм циничен, за его мнимым человеколюбием скрывается антигуманизм.

Подобные режимы могут быть весьма эффективны. Сталинская индустриализация вывела СССР на первое место в мире по целому ряду показателей (производство чугуна, добыча угля и т. д.) Но за счет чего? За счет сверхконцентрации и напряжения сил народа, вымирания деревни, многомиллионной армии узников ГУЛАГа. Да и сам этот прорыв был подобен лучу. В поле этого луча — тяжелая и военная промышленность и, как результат, искажение структуры экономики — наследие, которое мы не можем преодолеть до сих пор.

В современном мире с его быстроразвивающейся техникой и технологией, в мире, в котором с калейдоскопической скоростью нарастают объемы информации по всем проблемам жизни людей и государств, тоталитаризм неэффективен. Он переживает эпоху заката. В прошлом остались и фашистская диктатура дуче Муссолини, и военно-фашистский режим каудильо Франко в Испании, и гитлеровский национал-социализм, и сталинизм.

Задумаемся над тем, что составляет опору тоталитаризма. Это слепая вера, страх, забитость и подчиненность народа. В его умственной и душевной темноте, отсутствии элементарного уважения граждан к самим себе и к ближним, в отсутствии современных знаний и информации черпают свои силы тоталитарные диктатуры. Поистине «сон разума рождает чудовищ». Смерть же тоталитаризма — в свободной человеческой мысли.

Авторитарный режим

Авторитарный режим (от латинского слова означающего «личную власть», «власть-авторитет») — это государственное устройство, основу которого составляет сильная личная власть. Важным отличительным признаком авторитаризма является его опора на традиции, обычаи, сложившиеся в том или ином обществе. Авторитарность правления обычно связывается со сложными, переломными моментами в истории страны. Современный российский политолог Г. Белов отмечает: «Деятельность авторитарных лидеров обусловлена двумя мотивами: необходимостью противостояния тому, что воспринимается как распад, разложение, удержания того, что важно для сохранения общества, власти, и осознанием необходимости каких-либо изменений, прорывов по принципу “так дальше жить нельзя”».

Государственная власть в авторитарной модели также стремится к тому, чтобы контролировать жизнь граждан наиболее полно, хотя и не всеобъемлюще, как при тоталитаризме. Вмешательство в частную жизнь подданных практиковали русские цари и императоры. Петр I приказал брить бороды боярам, всем повелел носить европейское платье, «пить кофий и ходить на ассамблеи», на которых и мужчинам и женщинам следовало «принимать спиртное допьяна». Железной рукою вырывая Русь из «средневековой азиатской отсталости», Петр I приписывал крестьян к заводам, многократно увеличивал подати, иные государственные повинности, крепостнический гнет. Авторитаризму свойственно не верить в силы народа, преувеличивая мобилизирующую роль государственной силы. Подобные режимы зачастую опираются на армию.

Авторитарный режим вмешивается в политический процесс, чтобы преодолеть длительный кризис. В результате такого вмешательства вся власть концентрируется в руках какого-либо лидера или группы людей (например, военной хунты).

Сущность авторитаризма сложна. Он во многом вбирает в себя признаки тоталитаризма, но в то же время сочетает в себе и элементы демократии.

Авторитарные режимы, как правило, не ставят своей задачей (подобно тоталитаризму) полное переустройство существующих порядков во имя некой мифической высокой цели, например, построения коммунизма. Напротив, они хотят сохранить определенные традиции. Авторитаризм не стремится охватить своим контролем все общество целиком, его вниманием отмечены лишь отдельные сферы. Для авторитаризма важно отвлечь народ от активной политической борьбы.

Иногда подобный режим идет на сохранение парламентов, многопартийности. Социальной базой авторитаризма является традиционно сложившееся деление общества на сословия, слои, этнические группы. Ему не нужно превращать весь народ в однородные безликие массы, толпу, управляемую путем воздействия на инстинкты. Напротив, лавирование между сложившимися группами, их обычаями, интересами, а не обезличивание, позволяет упрочиться авторитарному режиму. Этому режиму не нужна и единственная огосударствленная партия. Функцию управления обществом осуществляет само государство. Террор имеет избирательный характер и направлен на запугивание оппозиции, а не на ее полное искоренение.

Специфика авторитаризма и тоталитаризма XX века в их переходном характере: они переходят в демократии. У тоталитаризма этот путь длиннее: от всеобщего экономического и социально- политического кризиса сначала к авторитаризму, а затем к демократии.

Как в отношении форм правления и государственного устройства, так и в отношении политических режимов народы не приговорены отныне и до веку жить в условиях одного и того же политического режима. Происходит их непрерывная эволюция: от авторитаризма к демократии, от демократии молодой — к демократии зрелой, могут быть и попятные процессы: от демократии — к авторитаризму и тоталитаризму. Смена политического режима отражает ритм исторического развития. Сегодня мы можем наблюдать, как в подавляющем большинстве стран и регионов мира утверждаются ценности демократии. Но кто знает, станем ли мы свидетелями падения последних бастионов тоталитаризма и авторитаризма? Этот вопрос и ответ на него во многом зависят от нас самих как граждан.

Авторитаризм в 2020 году: проверка контрольного списка

23 августа: Повторяю это, предварительный контрольный список того, что нужно искать. Кроме того, недавно Рут Бен-Гиат рассказала, как авторитарно настроенный аутсайдер кооптировал целую политическую партию. Кроме того, Республиканская партия объявила, что вместо платформы ее позиция состоит в том, чтобы поддерживать все, что хочет сделать Дональд Трамп.

6 января 2021 г .: Этот контрольный список довольно хорошо предсказал авторитарный характер Дональда Трампа.Нет необходимости обновлять его. Мы знаем, где мы сейчас. Он более полезен как документ, демонстрирующий, когда каждый критерий был изначально выполнен.

11 января: Вот вторая резолюция об импичменте.

В январе 2017 года, вскоре после инаугурации, я предоставил контрольный список из десяти пунктов признаков авторитаризма. Казалось хорошей идеей заранее подумать о том, что может произойти, и заранее поставить маркер. Кроме того, я был обеспокоен тем, что пресса, телевидение и граждане могут потерять чувствительность к новостям.

Несколько человек высмеяли меня как истеричку. Точно так же ученые авторитаризма, такие как Сара Кендзиор, также считались там. Но затем вещи начали сбываться. И исследователи авторитаризма оказались правы: см. этот недавний отчет NYT. Смягчающими факторами являются уровень компетентности некоторых действий и степень согласия федеральных чиновников. Кроме того, массовые протесты дают понять, насколько сложно будет опираться на такие акции.

Я предоставил краткое обновление списка в мае 2017 года, а другое — в августе 2018 года. В свете недавних событий, связанных с реакцией полиции и вооруженных сил округа Колумбия на протесты, пришло время подвести итоги.

Прежде чем перейти к списку, хочу отметить кое-что поразительное. Даже несмотря на беспорядки, военные репрессии и пандемию, Дональд Трамп по-прежнему пользуется поддержкой примерно трех четвертей самопровозглашенных республиканцев. Его одобрение среди всех избирателей не опускалось ниже минимального уровня примерно в 39% (или не превышало потолок в 43%) на протяжении почти всего его президентства.Республиканская партия, когда-то партия Эйзенхауэра или Рейгана, стала партией Трампа. На сегодняшний день он составляет 42,5% в скорректированном среднем FiveThirtyEight. Как я писал в октябре 2016 года, его база держит его на плаву.

Вот контрольный список. По состоянию на июль 2020 года Администрация выполнила все 10 из 10 пунктов контрольного списка.

Контрольный список авторитаризма

  1. Встать на сторону иностранной державы против внутренней оппозиции.
  2. Задержание журналистов.
  3. Потеря доступа прессы в Белый дом.
  4. Надуманные обвинения против несогласных с правительством.
  5. Использование государственной власти для возмездия отдельных граждан.
  6. Использование террористического акта или другого инцидента для лишения гражданских свобод.
  7. Преследование этнического или религиозного меньшинства со стороны администрации или ее сторонников.
  8. Увольнение госслужащих за недостаточную лояльность или принадлежность к подозрительной группе.
  9. Использование президентства для подстрекательства населения к насилию против отдельных лиц или организаций.
  10. Игнорирование постановлений судов, в том числе Верховного суда.

Интерпретация авторитаризма не принимает во внимание тот факт, что многие из этих действий были предприняты с низкой степенью компетентности. Администрация особенно неадекватна. На каком-то уровне слезоточивый газ против демонстрантов округа Колумбия — это то, чего можно ожидать от мэра. Но сейчас эти действия нормализуются.Люди с большей компетенцией будут готовы взять эстафету, как мы видели в авторской статье сенатора Тома Коттона. Независимо от того, кто выиграет пост президента в 2020 году, это тревожный знак для 2024 года или даже для следующего поствыборного перехода.

А теперь подробности.

Контрольный список авторитарных режимов: обновление статуса на 2020 год

  1. Встать на сторону иностранной державы против внутренней оппозиции. Это было очевидно с самого начала. Отдавая предпочтение России, а не G-7 и НАТО, даже перед лицом вмешательства США. С. выборы. Встал на сторону Северной Кореи из-за внешнеполитического истеблишмента США. И пытается втянуть Украину в президентскую политику США. Вердикт: да.
  2. Задержание журналистов. Это не происходило систематически как национальная политика. Но события прошлой недели наводят на мысль, что это общее явление увеличилось. Полицейские по всей стране приложили усилия, чтобы нападать на репортеров и оскорблять их. Их воодушевили неоднократные заявления Трампа о том, что пресса — это враг.Задержания имели место, но не по прямому приказу. На самом деле ситуация ухудшилась до такой степени, что союзные страны расследуют отношение США к журналистам. Вердикт: да.
  3. Потеря доступа прессы в Белый дом. Доступ был существенно ограничен. Со временем более напористые репортеры, такие как Хорхе Рамос, Джим Акоста, Кейтлан Коллинз, были отброшены. Когда брифинги для прессы все-таки происходят, они включают в себя настоящую реку лжи, в отличие от любых пресс-конференций в памяти. Это искажает суть пресс-мероприятий. Вердикт: да.
  4. Надуманные обвинения против несогласных с правительством. На стене была надпись «Заприте ее!» Слоган кампании 2016 года. Ссылка здесь ведет на ранний пример ложного обвинения, заявление о широко распространенном мошенничестве избирателей. Это стало шаблоном. Недавним примером является выдвижение Трампом случайных ложных обвинений в убийстве против Джо Скарборо из MSNBC. Вердикт: да.
  5. Использование государственной власти для возмездия отдельных граждан.Это началось с судебного преследования утечек, а не просочившихся правонарушений. Иммигранты и их дети, которые являются гражданами, стали мишенью после того, как они высказались. Правительственные чиновники становились мишенью за то, что выполняли свою работу (Питер Стржок), выражали свое мнение по вопросам государственной важности (Джон Бреннан, Александр Виндман, Мария Йованович) и даже исследовали коронавирус (Питер Дашак). Вердикт: да.
  6. Использование террористического или международного инцидента для лишения гражданских свобод.Это случилось на прошлой неделе. Я ошибался, говоря, что это будет связано с терроризмом. Вместо этого спусковым крючком являются внутренние протесты против продолжающейся волны убийств полицией невинных чернокожих. Применение военной силы против протестующих в округе Колумбия, включая применение слезоточивого газа против мирных демонстрантов в парке Лафайет, является явным нарушением Первой поправки к Конституции свободы слова, собраний и петиций. (18 июля: в Портленде, штат Орегон, сотрудники таможни США в униформе без опознавательных знаков и на автомобилях применяют слезоточивый газ и подбирают протестующих.)  Вердикт: да.
  7. Преследование этнического или религиозного меньшинства со стороны администрации или ее сторонников. Это было постоянной темой администрации благодаря влиянию Стивена Миллера и других сотрудников Белого дома. Мусульмане и латиноамериканцы были особыми мишенями. Преступления на почве ненависти в 2019 году достигли 16-летнего максимума. Вердикт: да.
  8. Увольнение государственных служащих за недостаточную лояльность или принадлежность к подозрительной группе ( e.грамм.  ЛГБТ, мусульмане и другие группы). Это началось рано, с увольнения директора ФБР Джеймса Коми… хотя на самом деле это больше относится к категории воспрепятствования правосудию. Были увольнения многих членов разведывательного сообщества. Совсем недавно многие генеральные инспекторы были уволены, что ограничивает надзор за государственными учреждениями в то время, когда они распоряжаются новой помощью на триллионы долларов. Вердикт: да.
  9. Использование президентства для подстрекательства населения к насилию против отдельных лиц или организаций.Опять же, это вышло на первый план на прошлой неделе. В течение многих лет Трамп называл прессу коррумпированной и лживой. Его самые активные сторонники разделяют эти чувства. В 2018 году пять человек были убиты в редакции в Аннаполисе. Были словесные нападки, часто на женщин-должностных лиц, особенно африканец 90 100 can-Americans.   Новости ABC нашли 54 случая, когда Трамп служил источником вдохновения для насильственных действий. Теперь Трамп призвал полицию действовать против мирных демонстрантов. Вердикт: да.
  10. Игнорирование постановлений судов, в том числе Верховного суда. В принципе, судебная власть действует как институциональная проверка исполнительной власти. Одним из первых примеров слабости стало то, что в 2017 году федеральные агенты нарушили постановление суда и отказали в доступе постоянным жителям, задержанным в аэропорту Даллес. Это был единичный случай? Трамп возмущался по поводу роспуска апелляционного суда, но этого не произошло. С двумя назначениями в Верховный суд и одним из четырех федеральных судей, назначенных Трампом, суды были в некоторой степени захвачены.Например, Верховный суд не разрешает обнародовать налоговые декларации Трампа. Самым последним актом открытого неповиновения является отказ выполнить постановление федерального суда о восстановлении DACA. Вердикт: да.

Их мнение: Каковы 15 признаков авторитаризма? Мы видели их

ВАШИНГТОН. Вы, наверное, сейчас спрашиваете себя: «Каковы 15 признаков того, что моя страна скатывается к авторитаризму?»

1. Президент отказывается следовать тому, как американцы голосуют на ноябрьских выборах, пока не увидит, что произойдет.Проверить. Дональд Трамп в интервью Fox News не сказал, что будет связан желаниями избирателей.

2. Солдаты в форме без опознавательных знаков и без опознавательных знаков налетают в качестве личного ополчения президента, чтобы посреди ночи арестовывать мирно протестующих пешеходов, бросать их в фургоны без опознавательных знаков и удирать прочь. Проверить. (Происходит в Портленде, штат Орегон, и Трамп обещает, что это произойдет и в других городах. Трамп имеет немецкое происхождение, но, очевидно, никогда не слышал о секретной полиции и гестапо, которых боятся. )

3. Людям отказывают в праве голоса до тех пор, пока они не оплатят все расходы, которые суды скажут им, независимо от того, разрешено ли им их оспаривать. Проверить. Происходит во Флориде.

4. Данные о пандемии скрыты от общественности, чтобы президент мог контролировать, кто видит такую ​​информацию, как количество доступных больничных коек. Проверить. Трамп приказал, чтобы Центры по контролю и профилактике заболеваний больше не получали данные, поэтому общественность не может их видеть.

5. Президент признан во всем мире человеком, который не держит своего слова, действует капризно и не говорит правды.Проверить. Лидеры других демократий больше не будут иметь дело с Трампом. Несколько организаций зафиксировали, что Трамп сказал более 20 000 лжи или искажений за 3 года.

6. Президент судит диктаторов, известных своими нарушениями прав человека. Проверить. Трамп открыто восхищается Владимиром Путиным из России, Ким Чен Ыном из Северной Кореи, Жаиром Болсонару из Бразилии, Реджепом Тайипом Эрдоганом из Турции и другими.

7. Президент стремится перенаправить расходы на здравоохранение в пользу общественных памятников, таких как новое здание ФБР.Проверить. Трамп борется с наиболее консервативными республиканцами, пытаясь сократить финансирование борьбы с COVID-19.

8. Детей разлучают с родителями и сажают в тюрьму без надлежащей медицинской помощи или элементарного сострадания. Проверить. Тысячи людей могут никогда больше не увидеть своих родителей, а сотни все еще томятся в лагерях, зараженных COVID-19.

9. Границы закрыты, вход и выход запрещен. Проверить. Еще до того, как разразился COVID-19, Трамп ввел запреты на въезд и выезд людей, в том числе ученых, которые считались жизненно важными для американских исследований.

10. Лидер открыто поощряет и поощряет расизм и сексизм. Проверить. Трамп подчеркивает раскол и расовый гнев во время своей кампании за переизбрание.

11. С энтузиазмом одобряется публичная демонстрация символов зла. Проверить. Трамп говорит, что боевые флаги Конфедерации, которые несли предатели США, должны развеваться при поддержке сторонников превосходства белой расы, потому что это свобода слова, хотя он говорит, что протестующие не имеют такого же права протестовать против расизма. Сказал бы он то же самое о нацистских свастиках над общественным зданием в США?С.?

12. Враги наказываются, а друзья награждаются. Проверить. Адвокат Трампа Майкл Коэн находится в тюрьме не только за то, что выполнял приказ Трампа, но и за то, что сообщил об этом Конгрессу и правоохранительным органам. Роджер Стоун был осужден присяжными за тяжкие преступления и освобожден, потому что солгал Конгрессу и ФБР в пользу Трампа.

13. Миллионы людей объявляются неличными. Проверить. Трамп приказал, чтобы более 11 миллионов человек без документов не учитывались при изменении границ избирательных округов Конгресса, даже если они находились в США.С. на протяжении десятилетий. Это наносит ущерб городам или штатам с большим количеством иммигрантов, потому что они не получат справедливой компенсации на федеральном уровне, и такие округа получат меньше голосов.

14. Науку обычно отрицают. Проверить. Тысяча человек умирает каждый день из-за того, что уроки науки и истории игнорировались, и месяцы шли без общенационального плана реагирования на новый коронавирус, даже несмотря на то, что Трамп требовал открыть школы этой осенью или лишиться федерального финансирования.

15. Власть президента используется в личных целях.Проверить. Иностранные дипломаты заискивают, обогащая отели и поля для гольфа Трампа. Крупные пожертвования на кампанию предоставляются и вознаграждаются одобрением Белым домом коммерческих продуктов. Трамп попытался провести Открытый чемпионат Великобритании на своем гольф-курорте в Шотландии, а затем уволил беспристрастного генерального инспектора, который написал об этом отчет и пометил отчет как секретный.

Но судить вам. В ноябре.

Энн МакФиттерс — обозреватель новостной службы Tribune.Читатели могут отправить ей электронное письмо по адресу [email protected].

Чем является авторитаризм… и чем он не является:∗ перспектива практики | Международные отношения

Аннотация

В этой статье выделяются три основные проблемы с текущими концепциями авторитаризма: они представляют собой негативную или остаточную категорию, чрезмерно фокусируются на выборах и предполагают, что авторитаризм обязательно является феноменом государственного уровня. Такие «классификации режимов» не могут помочь нам разумно комментировать общественное мнение о том, что такие политики, как президент Родриго Дутерте, премьер-министр Нарендра Моди, премьер-министр Виктор Орбан или президент Дональд Трамп, по сути являются «авторитарными» лидерами.В этой статье предлагается, чтобы предоставить политологам лучшие инструменты для различения современных угроз демократии и интерпретаций, проникнутых леволиберальными предрассудками, исследования авторитаризма должны быть переориентированы на изучение авторитарных, а также нелиберальных практик , а не на справедливость только общенациональные выборы. В статье определяются и иллюстрируются такие практики, существующие в авторитарном, демократическом и транснациональном контекстах. Сравнительный анализ авторитарных и нелиберальных практик поможет нам понять условия, в которых они процветают, и как им лучше всего противостоять.

Ни один читатель политических комментариев последних лет не мог не заметить озабоченность, а может быть, даже панику, по поводу глобальной волны авторитаризма, которая теперь может затронуть даже устоявшиеся демократии. «Как построить автократию» — так зловеще называлось передовица статьи Дэвида Фрума в The Atlantic , в которой утверждалось, что существуют условия для «демократического отступления»… «по пути к нелиберализму» в Соединенных Штатах. 1 Индийский независимый новостной сайт The Wire предупреждает американцев, что Индия, находящаяся под властью партии Бхаратия Джаната (БДП), является примером того, как «неавторитарное государство может практиковать повседневные акты авторитаризма». 2 А Кен Рот, директор Хьюман Райтс Вотч, предупредил о «новом поколении авторитарных популистов», назвав демократически избранных лидеров, таких как президент Филиппин Дутерте, премьер-министр Венгрии Орбан и премьер-министр Индии Моди, наравне с автократами. таких как Си Цзиньпин в Китае, Путин в России и Асад в Сирии. 3 Другие осуждают таких лидеров, как Дутерте, Орбан и Моди, как «нелиберальных» лидеров. 4

Эти комментаторы что-то напутали. Их опасения широко распространены и законны. Но профессиональные политологи мало что могут сказать о том, существуют ли в демократическом обществе такие вещи, как «повседневные акты авторитаризма» или «автократическое лидерство», и если да, то как они будут выглядеть. Они разработали сложный анализ качества демократии и некоторые предупреждающие сигналы о «сползании демократии» к авторитарному правлению. 5 Но им — нам — не хватает словарного запаса и инструментов для проведения четкого, основанного на исследованиях анализа этих явных явлений авторитаризма и антилиберализма в устоявшихся демократиях.Они многое могут сказать о том, почему избираются такие лидеры, как Дутерте, Моди, Орбан или Трамп, но очень мало о том, как оценивать то, что они делают, придя к власти. Они также не могут ответить на публичные обвинения в том, что МВФ или ВТО безответственны и нуждаются в демократизации, 6 , или что цифровая слежка, подобная той, которую практикует Агентство национальной безопасности США (АНБ) и раскрытая утечками Сноудена, является авторитарной в Оруэлловский смысл. Однако без такого анализа, без реального понимания того, как может выглядеть авторитаризм или нелиберализм в демократическом или транснациональном контексте, мы остаемся в неведении относительно того, в чем именно заключается проблема, каковы текущие тенденции и как эти тенденции могут соотноситься с другими. последние тенденции, такие как популизм, ксенофобия и нативизм.

Зачем политологи разработали такие шоры и как их снять? В академической литературе «авторитарный» означает две совершенно разные вещи. В сравнительной политике это относится к режиму, который не организует периодические свободные и справедливые выборы. Такая классификация типов режимов говорит нам о том, что такие лидеры, как Дутерте, Моди, Орбан и Трамп, были (относительно) свободно и справедливо избраны, так что, если только они не распустят парламент или не украдут результаты выборов, их соответствующие режимы не заслуживают формальной классификации как авторитарные.В политической психологии авторитаризм — это психологический профиль людей, характеризующийся стремлением к порядку и иерархии и страхом перед посторонними. Теория авторитарной личности может рассказать нам о возможных корреляциях между приверженностью тому, что они называют авторитарными ценностями, и поведением при голосовании. 7 Но его цель не в том, чтобы исследовать, что делают лидеры, избранные этими «авторитарными» избирателями, придя к власти.

Ни классификация режимов, ни авторитарная теория личности не помогают нам разумно комментировать опасения, что Дутерте, Моди, Орбан и Трамп могут быть «авторитарными» или «нелиберальными» лидерами.Может ли за такими приговорами политических обозревателей, журналистов или активистов еще скрываться содержание, которое нам, политологам, не удается уловить? В настоящее время нам не хватает инструментов, позволяющих отличить реальные угрозы демократии от интерпретаций, пропитанных леволиберальными предрассудками, потому что мы не смогли определить или операционализировать «авторитаризм» или «нелиберализм» таким образом, чтобы они соотносились со значениями здравого смысла, которые свободно используют журналисты и граждане. . Мы должны иметь возможность судить об «авторитарности» правительств не только по тому, как они пришли к власти, или по предполагаемым личностным характеристикам электората, но и по тому, что они делают, оказавшись у власти.

Я утверждаю, что вместо того, чтобы сосредотачиваться исключительно на авторитарных режимах или авторитарных личностях, мы должны изучать (то есть определять, операционализировать, наблюдать, классифицировать, анализировать) авторитарные и нелиберальные практики . Ориентация на практику имеет дополнительное преимущество, помогая нам выйти за пределы контекста одного государства и распознать такие явления, как транснациональный антилиберализм или государственно-частное авторитарное партнерство. Ниже я продемонстрирую, с какими аналитическими трудностями мы сталкиваемся, обсудим, почему политология оказалась настолько близорукой в ​​своем изучении авторитаризма, и предложу, как практическая перспектива может обеспечить более социально значимое и резонансное понимание авторитаризма и нелиберализма. Я буду определять авторитарные практики как модели действий, которые саботируют подотчетность людям, над которыми политический актор осуществляет контроль, или их представителям посредством секретности, дезинформации и обескураживающего голоса. Они отличаются от нелиберальной практики, которая относится к шаблонным и организованным посягательствам на личную автономию и достоинство. Хотя эти два вида практики часто сосуществуют в политической жизни, разница заключается в типе причиняемого вреда: авторитарная практика в первую очередь представляет собой угрозу демократическим процессам, тогда как нелиберальная практика представляет собой прежде всего проблему прав человека. 8 Я заканчиваю несколькими словами о том, что необходимо сделать, чтобы политологи могли лучше выявлять и анализировать авторитарные и нелиберальные практики и, таким образом, лучше давать советы своим обществам, когда их демократические основы оказываются под угрозой.

Диагностика дисциплинарных шор

Чтобы показать несоответствие между инструментами политологии и реальной политикой, давайте сначала рассмотрим страну, Венесуэлу. В 2006 году Уго Чавес был переизбран президентом с большим перевесом голосов, подтвержденным международными наблюдателями за выборами.Убедительно выиграв референдум об отмене ограничения пребывания на посту президента двумя сроками подряд, Чавес снова баллотировался в 2012 году и снова победил со значительным отрывом. В течение всего периода пребывания Чавеса у власти лидеры оппозиции подвергались преследованиям, а работе активистов гражданского общества и журналистов препятствовали; некоторые были заключены в тюрьму. После смерти Чавеса его преемник Николас Мадуро с небольшим перевесом стал президентом по результатам опроса, проведенного в 2013 году на фоне насилия на выборах. В декабре 2015 года оппозиция выиграла парламентские выборы и заняла свои места, но с тех пор Мадуро распустил Национальное собрание и заменил его новым Учредительным собранием после выборов, бойкотированных оппозицией. 9 Политологи изо всех сил пытались классифицировать Венесуэлу. Шейбуб, Ганди и Вриланд, используя данные до 2009 года, классифицируют Венесуэлу как демократию с 1959 года и далее, тогда как Геддес, Франц и Райт классифицируют ее как персонализированную диктатуру с 2006 года. 6) в 2006 г., когда произошел оползень Чавеса, а в 2009 г. упал с +5 до −3; но в 2013 году, когда прошли спорные выборы Мадуро, он снова поднялся до +4.Специалист по стране Хавьер Корралес, напротив, видит медленный переход, который к октябрю 2016 года завершится полным авторитаризмом. 10 Так была ли Венесуэла авторитарной при Чавесе или нет? И стало ли оно более или менее авторитарным при Мадуро? Или в течение некоторого или всего этого периода это была нелиберальная демократия?

Теперь давайте рассмотрим менее очевидный случай, политику, а не страну: в частности, политику выдачи. Под этим я подразумеваю тайные задержания и допросы так называемых вражеских комбатантов, проводимые Центральным разведывательным управлением США (ЦРУ), но осуществляемые различными национальными военными, полицейскими и спецслужбами в различных странах с 2002 г. до 2008 года. 11 В настоящее время общепризнано, что программа выдачи нарушила права человека вовлеченных заключенных, которые почти без исключения были неамериканцами. Администрация США держала эту политику в секрете даже от членов комитетов по разведке Конгресса. 12 Администрация Буша, которая в конечном счете отвечала за политику, конечно же, была избрана демократическим путем. Возможно, он не был полностью осведомлен о политике ЦРУ или не контролировал ее. Было бы странно называть администрацию Буша авторитарным режимом из-за программы выдачи.Должны ли мы сделать противоположный вывод, что, поскольку правительство было свободно избранным, оно не может заслуживать ярлыка «авторитарного», даже если демократический надзор явно подрывался в отношении выдачи? И должны ли мы спрашивать только, подвергалась ли политика выдачи контролю со стороны представителей американского народа ? Или сами заключенные и их представители (например, их адвокаты) также имеют отношение к определению того, что считается авторитарным? А как быть с другими гражданами, на территории которых происходили тайные задержания и пытки? Что делает этот пример примечательным, так это то, что ЦРУ, возможно, экстерриториально изменило свою деятельность именно для того, чтобы помешать национальному демократическому и судебному надзору. 13

Неспособность политологии дать четкие ответы на такие вопросы связана с тремя основными проблемами, связанными с нашим нынешним образом мышления. Во-первых, авторитаризм на самом деле является негативной категорией, не имеющей собственного определения. Во-вторых, это чрезмерная сосредоточенность на выборах, в то время как связь между голосованием на выборах и реальным влиянием на формирование политики широко сомневается как гражданами, так и политологами. Третье — предположение, что авторитаризм — это структурное явление, локализованное только на уровне национального государства.

Вакуум в ядре

Особенность изучения авторитаризма состоит в том, что оно не начинается с определения собственного основного предмета. Термин впервые получил широкое концептуальное внимание как категория между тоталитаризмом и демократией в классической работе Линца 1975 года Тоталитарные и авторитарные режимы . 14 Линц задал тон многим последующим исследованиям, которые характеризуют авторитаризм, во-первых, как недостаток демократии, а во-вторых, как контейнерную концепцию, которая наполняется содержанием только в своих подкатегориях. 15 Была проведена большая аналитическая работа по некоторым из этих подкатегорий, 16 , но они мало помогают в определении «авторитаризма» как такового.

Пытаясь исследовать все авторитарные режимы, а не только их подмножества, исследователи авторитаризма все еще прибегают к классическим определениям демократии , сформулированным Шумпетером или Далем, чтобы очертить свою область. Шумпетер назвал демократию «институциональным устройством для принятия политических решений, при котором индивидуумы приобретают право принимать решения посредством конкурентной борьбы за голоса народа», или, еще короче, «свободной конкуренции за свободное голосование». 17 Авторитаризм, таким образом, характеризуется просто отсутствием свободной и честной конкуренции. Идеи Даля лежат в основе более всеобъемлющего определения, согласно которому демократия заключается не только в выборах, но также предполагает уважение свободы выражения мнений, доступа к информации и свободы объединений. 18 В более широком смысле, авторитарные режимы — это те, которые не могут организовать свободные выборы и , которые не уважают эти свободы. Формулировка, основанная на Дале, дает немного больше информации о том, на что на самом деле похож авторитаризм, а также придает больше плоти промежуточным типам, иногда называемым гибридными режимами или дефектными демократиями.Но «ядро по-прежнему остается вакуумом», 19 , поскольку определение по-прежнему опирается на отсутствие, на отсутствие выборов и свобод, а не на позитивное определение того, чем на самом деле является авторитаризм и что он делает.

Не только выборы

Наличие или отсутствие свободных и честных выборов считается основным критерием того, является ли государство авторитарным или демократическим. Но это овеществление выборов, которое никогда не было полностью беспроблемным, сегодня менее актуально, чем когда-либо.Исследователи авторитаризма посвятили много сил одной стороне проблемы, а именно преобладанию в мире государств, которые проводят выборы с некоторым элементом конкуренции, но с тем, что Левицкий и Уэй назвали «неравным игровым полем». 20 Но эта литература о «настоящих, но несправедливых» выборах остается изолированной от недавней работы о недостатках и ограничениях выборов в устоявшихся западных демократиях. Исследователи авторитаризма, по-видимому, не принимают всерьез аналитическую связь с демократией, на которой основываются их негативные определения.Ведущие исследователи авторитаризма, такие как Шейбуб, Ганди и Вриланд, пишут, что «выборы позволяют гражданам влиять на политику посредством их контроля над лидерами», 21 , в то время как Геддес, Райт и Франц утверждают, что в демократиях «правящая коалиция 50 процентов (плюс ) избирателей могут облагать налогом тех, кто не входит в коалицию, чтобы распределять выгоды среди тех, кто внутри». 22 Но их фиктивные категоризации авторитарных и демократических государств, основанные на состязательных выборах, не начинают проверять, действительно ли граждане могут влиять на политику или организовывать распределение.Эти авторы закрывают глаза на широко распространенный скептицизм как среди исследователей западных демократий, так и среди их широкой публики в отношении того, действительно ли выборы являются средством изменения политики в ответ на требования народа. 23 Хотя исследователи демократии расходятся во мнениях относительно степени и причин роста общественного недоверия к политикам и политическим партиям в последние десятилетия, они в целом согласны с тем, что это реальное явление. 24 Снижение явки избирателей, а в последнее время и обращение к популистским кандидатам и партиям объясняют именно этим скептицизмом.Действительно, некоторые авторы начали утверждать, что может быть конвергенция между тем, что раньше было совершенно разными авторитарными и демократическими национальными правительствами. 25 Дело не в том, что свободные и честные выборы потеряли смысл. Но исследователи демократии уже давно перестали определять демократии просто по наличию свободных и справедливых выборов, 26 , а исследователи авторитаризма должны перестать определять авторитаризм просто по их отсутствию.

Вместо этого нам следует задуматься о том, что первоначально означали выборы в демократическом/авторитарном разделении: то есть о подотчетности правителей демосам .Действительно, подотчетность, а не выборы, была ключевой концепцией демократии, разработанной Шмиттером и Карлом в контексте демократизации после 1989 года: «Современная политическая демократия — это система управления, в которой косвенно через конкуренцию и сотрудничество их избранных представителей.» 27 В более поздней статье Шмиттер явно опустил слово «избранный» перед представителями, открыв путь к включению более неформальных типов представительства в качестве механизмов подотчетности. 28 Акцент на подотчетности может по-прежнему включать выборы как частый и, как правило, до некоторой степени действенный механизм подотчетности, но это не будет объединять показатель с категорией.

Много написано об альтернативных формах подотчетности в отсутствие выборов, особенно на уровне, отличном от государственного. Такие формы часто выявляются на местном уровне, где механизмом, обеспечивающим подотчетность, могут быть неформальные институты, гражданское общество, СМИ или даже само центральное государство, которое может обращаться к местным структурам подотчетности как к средству решения своих собственных проблем принципала-агента. задача против местных чиновников. 29 Аналогичным образом, существует литература по подотчетности через гражданское общество на транснациональном уровне. 30 Глубина и значимость этих альтернативных форм подотчетности, как и должно быть, вызывают много споров. Дело здесь не в том, чтобы определить, какие типы или условия подотчетности могут считаться достаточно демократичными, а в том, чтобы точно определить, что можно считать безусловно авторитарным. Нам не помогает «светофорная» концепция демократических государств, когда они проводят свободные и честные выборы, и авторитарных во всех остальных случаях.Вместо этого нам следует искать активную практику подрыва или саботажа подотчетности, а не отсутствие свободных и справедливых выборов, как основную черту авторитаризма. Такой саботаж будет проявляться в политической практике , не обязательно в конституционных установлениях.

От типов национальных режимов к политическим практикам

Третьим слепым пятном в исследованиях авторитаризма является их неспособность заметить влияние глобализации на политику.Исследования авторитаризма в подавляющем большинстве предполагают, что релевантной ареной для изучения политики, авторитарной или демократической, является национальная. Так было не всегда. У отцов-основателей исследований авторитаризма и демократии была гораздо более широкая направленность. Гарри Экштейн и Тед Гурр, стоявшие у истоков проекта «Политика», изначально стремились выявить «структуры авторитета социальных единиц», которые в принципе могли включать любую единицу — от нуклеарной семьи до международной организации. 31 Роберт Даль тоже в своих ранних работах обращался к условиям демократии в «социальной организации», 32 которая вовсе не обязательно была национальным государством. Доминирование государства в политическом воображении вместе с количественной склонностью к единицам «страна-год» может объяснить, почему основополагающие идеи авторитаризма и демократии были сведены к исключительно государственному фокусу. Сегодня эта узкая направленность мешает решению некоторых из самых насущных проблем граждан нашего времени.

Ученые демократического Запада, а также развивающихся стран тщательно исследовали, как, почему и в какой степени «автономия демократически избранных правительств была и все больше ограничивается источниками неизбираемой и нерепрезентативной экономической власти». 33 Эта загадка ярко проиллюстрирована греческим долговым кризисом. Греческий народ неоднократно имел возможность выбирать между различными партиями на свободных и справедливых выборах в период с 2011 по 2015 год, и в разное время делал разный выбор. Но даже после того, как радикальная левая партия СИРИЗА одержала сокрушительную победу на платформе пересмотра условий погашения долга страны, позиция Греции на переговорах существенно не изменилась, и СИРИЗА в конечном итоге приняла условия, которые сохранили меры жесткой экономии практически без изменений. Национальные выборы имели ограниченное значение для навязывания грекам политики жесткой экономии в последние годы, поскольку реальный источник политики не был национальным. Это была, скорее, так называемая «тройка» (Европейская комиссия, Европейский центральный банк и МВФ), не имевшая мандата избирателя.Ситуация в Греции может быть крайним случаем, и некоторые могут найти вывод Дэвида Хелда о том, что «некоторые из наиболее фундаментальных сил и процессов, определяющих характер жизненных шансов внутри и между политическими сообществами, теперь вне досягаемости национальных государств». 34 завышено. Но утверждение о том, что государственная автономия была рассеяна и что международная система перешла к многоуровневым, иногда перекрывающимся или конкурирующим механизмам управления, подтверждается во многих направлениях современной политологической литературы, включая государственную политику, международные отношения, политическую экономию и демократическая теория. 35

Если серьезно отнестись к этому утверждению, естественно возникает вопрос, могут ли и как новые формы авторитаризма проявляться на уровнях ниже, выше или за пределами государства. Приведу лишь один пример: ЕС, как известно, страдает от дефицита демократии. Но следует ли из этого, что она является или может быть авторитарной? Или что условия кредита МВФ или арбитражные решения ВТО, которые часто называют необъяснимыми, являются авторитарными? Даже для того, чтобы иметь возможность ответить на такие вопросы, нам нужно думать об авторитаризме таким образом, чтобы этот ярлык в принципе мог применяться к транснациональным механизмам управления, но это не вытекало бы автоматически из отсутствия выборов.

Таким образом, чтобы понять современную политику, нам нужно определение авторитаризма, которое было бы субстантивным и динамичным, а не негативным и системным; который фокусируется на саботаже подотчетности, а не только на качестве выборов; и это поддается оценке политических институтов внутри, ниже или вне государства. Следовательно, определение, ориентированное на практику, а не определение, ориентированное на систему, лучше подходит для понимания современного авторитаризма и для ответа на насущные вопросы общества о нем.

Авторитарная и нелиберальная практика

Перспектива практики

Практики — это, проще говоря, «шаблонные действия, встроенные в определенные организованные контексты». 36 Согласно Теодору Шацки, одному из их основных теоретиков, «практические подходы могут… анализировать (а) сообщества, общества и культуры, (б) правительства, корпорации и армии и (в) господство и принуждение как наборов или явлений, установленных и воплощенных в практиках. 37 Философы, социологи и теоретики культуры все обращались к концептуализации «практик» немного по-разному и по несколько разным причинам. Я выделю здесь только две важные и почти общепризнанные черты практик.

Во-первых, практика — это гораздо больше, чем действие или поведение человека, но гораздо меньше, чем государственная структура. Сосредоточение внимания на практике позволяет отказаться от определения авторитарных только «режимов», признавая, что в современной политике механизмы управления могут быть более изменчивыми.Таким образом, мы можем начать представлять себе (и, следовательно, определять определяющие черты) авторитарные практики, имеющие место в Индии, Соединенных Штатах или ЕС. В то же время практики не сужают фокус до личности. 38 В то время как политическая наука может быть слишком озабочена государственными структурами, в просторечии мы иногда попадаем в противоположную ловушку, говоря о таких личностях, как Моди или Трамп, как будто они всемогущи и несут исключительную ответственность за всю политическую жизнь внутри и за ее пределами. соответствующих им состояний.

Глобальная программа цифрового наблюдения Агентства национальной безопасности США (АНБ), обнародованная благодаря разоблачениям Сноудена, прекрасно иллюстрирует, что представляет собой практика. В течение ряда лет АНБ собирало огромные объемы данных в основном о неамериканских гражданах с помощью различных методов, включая перекачку данных с наземных и подводных кабелей, приказы компаниям обмениваться метаданными, использование вредоносных программ и давление на поставщиков с целью установки «черных ходов» в их продукты. Эта практика не была связана конкретно с одной администрацией: хотя различные подпроекты, такие как XKeyscore и PRISM, похоже, были инициированы Джорджем Бушем-младшим.Bush, 39 , они продолжались при администрации Обамы, а Закон о поправках к FISA 2008 года, который в принципе уполномочивал АНБ контролировать электронные сообщения иностранцев за границей, был продлен в 2012 году. 40 задокументированы и в некоторой степени транснациональны, при этом штаб связи правительства Великобритании и Управление связи Австралии особенно тесно сотрудничают. 41 В его реализации были задействованы сотни людей. 42

Это подводит нас ко второй полезной общности практической теории: акцент на организационном и социальном контексте. Согласно Шацки, «практика — это набор действий и высказываний, организованный пулом понимания, набором правил». 43 Это согласуется с тем, что мы знаем из тематических исследований авторитарных режимов. Люди не подчиняются изолированному диктатору из чистого страха и не сотрудничают с ним из чистой жадности или жажды власти. У них вырабатывается общее понимание того, как что-то делается в их социальном контексте, независимо от того, являются ли они истинными сторонниками легитимационных нарративов правительства, или просто прагматиками, или чем-то средним.Действительно, в то время как практическая теория редко явно используется в исследованиях авторитаризма, 44 многие превосходные исследования, ориентированные на страны или области, имплицитно используют ориентированный на практику подход. Стерн и О’Брайен, например, обнаруживают, что политизированные китайские граждане постоянно получают и интерпретируют «смешанные сигналы» о том, что дозволено, а что нет, наблюдение, которое предполагает, что «китайское государство, даже в его самых репрессивных проявлениях, не так целеустремленный, как его иногда изображают», но вместо этого состоит из «мешанины разрозненных актеров» с очень разными способами действия. 45 Слейтер и Феннер, опираясь на примеры из разных стран, проводят четкое различие между «государственным аппаратом» и «его операторами», 46 и утверждают, что сильные государственные институты могут быть замечательным ресурсом для эффективных авторитарных практик, например, правящими партиями. Хайдеманн и Лендерс настаивают на том, что для анализа того, что они называют «рекомбинантным авторитаризмом», необходим переход от целостного анализа режима к исследованию авторитарных практик судебной, социальной политики или религиозных институтов в Сирии и Иране. 47 Рассматривая возможность «авторитаризма» в Венгрии или Соединенных Штатах, мы не должны зацикливаться только на личностях Орбана или Трампа, но в равной степени должны учитывать незаменимые «действия и высказывания» групп политиков, гражданских служащие и общественные деятели разного уровня, которые с ними связаны. Именно общее понимание в разведывательном сообществе и за его пределами того, что представляет собой необходимый и допустимый сбор данных для национальной безопасности, сделало возможной практику наблюдения АНБ.

Авторитарная практика

Что же такое авторитарные практики? Существует риск расширить этот термин, чтобы охватить все политические явления, оказывающие негативное влияние на жизнь людей, включая дискриминацию, насилие, коррупцию или неравенство. Аналитически это было бы бесполезно. Как я предложил выше, мы должны переориентировать наше понимание авторитаризма с провала выборов на саботаж ответственности . Более пристальный взгляд на значение самой подотчетности должен прояснить, что представляет собой ее саботаж и почему это важно.

Согласно скупому и широко цитируемому определению, «подотчетность — это отношения между субъектом и форумом, в которых субъект обязан объяснять и оправдывать свое поведение, форум может задавать вопросы и выносить суждения, а актер может столкнуться с последствиями». 48 Причины ценности подотчетности, если их перевернуть, проливают свет на то, что большинство из нас интуитивно назвало бы «авторитаризмом», и почему мы считаем это нормативной проблемой. Согласно Рубинштейну, в основе своей «подотчетность делает возможным — точнее, помогает конституировать — отсутствие господства ». 49 Далее она перечисляет его достоинства: усиление соблюдения основных и процедурных правил политическими акторами, поощрение предпочтений и гражданских добродетелей тех, перед кем осуществляется подотчетность, и предоставление полезной информации всем заинтересованным сторонам. Бовенс также различает демократический аспект, конституционный аспект и аспект обучения подотчетности. 50 Авторитарные практики позволяют доминировать: они влекут за собой существенные и процедурные нарушения правил, вмешиваются в предпочтения и подавляют гражданские достоинства тех, перед кем лежит ответственность, и строго контролируют информационные потоки.

Авторитарная практика саботажа подотчетности не должна приравниваться к простому отсутствию подотчетности, которое может быть вызвано отсутствием потенциала или может быть институциональным. С политической точки зрения можно было бы назвать это «авторитаризмом», но аналитически это привело бы нас к отрицательному определению. Исследование активных практик подотчетности и саботажа как ядра авторитаризма, напротив, особенно актуально сегодня, потому что, в отличие от нескольких столетий назад, дискурсы и институты подотчетности сегодня повсеместно распространены и часто имитируются.У большинства авторитарных режимов сегодня есть парламент, конституционный суд и, возможно, даже псевдоплюралистические СМИ, что делает еще более важными аналитические инструменты, которые могут различать несовершенные механизмы подотчетности и фактическое подрыв подотчетности.

Не все виды подотчетности применимы к авторитаризму. Происходя от латинского auctoritas , что означает «авторитет», авторитаризм предполагает власть. В частности, он предполагает социальную единицу, в которой одни контролируют других.Таким образом (с точки зрения практической власти, если не обязательно конституционных договоренностей) отношения между действующим лицом и саботируемым форумом представляют собой отношения подотчетности сверху вниз, а не подотчетности сверху, бюрократии или равных. Думая об авторитаризме с точки зрения саботажа подотчетности, можно избежать традиционного подтекста термина «другие». Фактически существующие демократии сами по себе являются формами господства и никогда не несут полной ответственности. Демократии также могут нуждаться в демократизации, даже если они не находятся в процессе «отступления». 51

Сосредоточение внимания на фактическом контроле над другими также позволяет различать транснациональные практики, не прибегая к надуманным представлениям о саботаже подотчетности по отношению к всем гражданам мира. Люди, над которыми государственные субъекты осуществляют контроль, обычно являются либо гражданами, либо людьми в пределах границ этого государства, но иногда имеет место физический контроль и может иметь место саботаж подотчетности без того и другого. В примере с выдачей ЦРУ в сотрудничестве с другими службами безопасности явно контролировало «незаконных комбатантов», которые не были ни гражданами США, ни в пределах границ США. В таком случае ответственность подлежит ответственности и может быть саботирована по отношению к гражданам США, которые имеют право знать, что делают их государственные органы, самим жертвам выдачи и их представителям, а также жителям штатов, на которых на территории проводились тайные задержания и пытки. Другим примером может быть экстерриториальная практика авторитарных режимов, таких как Эритрея, Иран, Сирия и различные государства Центральной Азии, которые включают физическое и цифровое преследование их критиков в диаспоре. 52

Итак, резюмируя до сих пор аргумент: чтобы удовлетворить сегодняшние аналитические потребности, определение авторитарных практик должно (а) подходить к авторитаризму как к существенному явлению, а не просто как к недостатку демократии; (б) отказаться от выборов как основного пробного камня; и (c) отражать характер авторитаризма, когда он больше не обязательно воплощается и осуществляется только национальными правительствами государств. Авторитарные практики предполагают нисходящие отношения, когда вовлеченный в них политический актор контролирует затронутых людей.Основываясь на этих критериях, я определяю авторитарную практику как модель действий, встроенную в организованный контекст, саботирующую подотчетность людям («форуму»), над которыми политический актор осуществляет контроль, или их представителям, лишая их доступа к информацию и/или отключив их голос.

Как показано на рисунке 1, авторитарные практики являются проявлением предотвращения диалога между власть имущим субъектом и форумом. Сохранение действий и решений в тайне от форума исключает диалог, отключая его доступ к информации.Должно быть ясно, что не все формы секретности в политике представляют собой саботаж ответственности. При определенных обстоятельствах политическая тайна может быть легитимной при условии, что сама процедура определения исключений из публичности должна быть публичной. Конфиденциальный обмен информацией с назначенными представителями форума также может быть законной альтернативой полной гласности. 53 В большинстве парламентов, например, есть тайный комитет по разведке, в котором избранная группа парламентариев будет проинструктирована по вопросам разведки, которые не обсуждаются открыто с другими представителями, не говоря уже о широкой публике.Несомненно, есть сложные случаи, но для проницательных авторитарных практик уместно сосредоточиться на простых случаях: схема отключения информации, а не исключительные инциденты или хорошо отрегулированная секретность, связанная прозрачными процедурами. Программа выдачи ЦРУ выдержала бы это испытание: в ряде случаев администрация Буша отказывалась передавать соответствующие меморандумы и другую информацию, запрашиваемую членами комитетов по разведке Палаты представителей и Сената, или отрицала их существование, а в 2005 г. документов по решению суда. 54

Рисунок 1

Саботаж подотчетности

Рисунок 1

Саботаж подотчетности

Доступ к информации также затрудняется, когда на форуме преднамеренно предоставляется неточная информация. Конечно, политики все время вертятся, вертятся и уклоняются от правды. Но схема дезинформации — это больше, чем случайное приукрашивание фактов. Однократная политическая ложь не является авторитарной практикой, но вполне может подойти схема предоставления недостоверной информации рядом лиц, наделенных властью, по одному и тому же вопросу в разное время.Например, утверждение президента Трампа о том, что на его инаугурации присутствовало рекордное количество людей, не следует считать устойчивым или достаточно последовательным, чтобы считать его закономерностью. Но утверждения о том, что миллионы нелегальных мигрантов мошенническим образом проголосовали на президентских выборах в США, могут служить примером более устойчивой модели. Эти утверждения впервые прозвучали во время предвыборной кампании Трампа, 55 , а затем неоднократно озвучивались самим президентом, 56 его пресс-секретарем, 57 и старшим советником Белого дома Стивеном Миллером; 58 наконец они стали предметом расследования под руководством вице-президента Майка Пенса. 59 Вряд ли нужно говорить о современной актуальности авторитарных практик во времена политики «постправды» и альтернативных фактов. Как схематично показано на рис. 1, и секретность, и дезинформация препятствуют обмену информацией между власть имущими на форуме.

Другой формой саботажа ответственности является отключение голоса. Это нарушает диалогическое течение в другом направлении, от форума к актеру. Критические вопросы могут быть обескуражены, а спрашивающие запуганы, наказаны или подкуплены.Или, может быть, критика, «вынесение суждений» о поведении актера, затруднена. Эту конкретную форму саботажа подотчетности лучше всего узнают те, кто изучает авторитарные режимы: мы склонны сразу же думать о свободных и честных выборах как о средстве вынесения суждения, а пресечение их — как об авторитаризме.

Но голос может быть гораздо больше, чем просто голосование. Вынесение суждения происходит не только на избирательных участках, но также может принимать форму журналистики, отчетов НПО, проповедей или песен в стиле рэп. Отстранение форума от вынесения суждения может проявляться как вмешательство в свободные и честные выборы, а также как цензура или произвольное вмешательство в критику конкретного действия или решения. Задающими вопросы и критиками могут быть обычные люди или профессиональные задающие вопросы и критики, такие как парламентарии, журналисты, правозащитники или другие активисты. Или они могут быть даже внутренними критиками, такими как фактические или потенциальные осведомители.

Венгерский закон о СМИ от 2010 года, которым был создан контролируемый государством надзорный орган, является хорошим примером.Учреждение официально не занимается цензурой, но имеет право взимать непомерно высокие штрафы с радио- и телевещательных компаний. Под контролем контролируемого партией органа с широкими полномочиями и в сочетании с предвзятыми процедурами торгов это оказало сдерживающее воздействие на венгерские СМИ. 60 Массовая отмена правительством Индии разрешений НПО на получение лицензий на иностранное финансирование является еще одним примером меры, направленной на подавление критических голосов. 61 Венесуэла сделала и то, и другое: при Чавесе она национализировала телевизионные станции и приняла ограничительные законы о СМИ, а также запретила иностранное финансирование НПО, а при Мадуро она продолжила, а иногда и расширила эту практику. 62

Все эти примеры хорошо задокументированы, и юристы указали, что такая практика нарушает международные обязательства соответствующих стран в области прав человека. Но политологи склонны рассматривать такую ​​практику в первую очередь в связи со свободой и справедливостью выборов или с такими идеологиями, как популизм. Они не рассматривают их как потенциально «авторитарные» методы сами по себе. Структура саботажа подотчетности позволяет нам это сделать.Он не систематически классифицирует правительства или институты как «авторитарные» или «неавторитарные», но вместо этого применяет этот термин к конкретным практикам, которые могут быть более или менее эндемичными для общего режима управления.

Нелиберальная практика

Некоторые читатели могут в этот момент заметить отсутствие элементов, которые они ожидали увидеть в определении авторитаризма, таких как нарушение прав человека. Точно так же, как некоторые политологи считают полезным различать простую демократию и либеральную демократию, я различаю авторитарные практики и нелиберальные практики.Проведение таких теоретических различий может показаться академическим перед лицом угроз демократии, гражданскому обществу и правам человека. Но важно именно тогда, когда звенят либеральные тревожные звоночки и накаляются эмоции, проводить четкие аналитические разграничения, чтобы лучше понимать явления, свидетелями которых мы являемся.

Авторитарные методы по своей сути сводятся к саботажу ответственности. Иногда они нарушают отдельные политические права. Но целый ряд других прав носит скорее либеральный, чем политический характер.Согласно Фариду Закарии, конституционный либерализм «относится к глубоко укоренившейся в западной истории традиции, направленной на защиту автономии и достоинства личности от принуждения, независимо от источника, государства, церкви или общества». 63 Можно подвергнуть сомнению утверждение Закарии о глубине этой традиции на Западе и ее предполагаемом отсутствии где-либо еще в свете колониальной истории, а также современных событий, но с аналитической точки зрения полезно идентифицировать нелиберализм как явление, отличное от авторитаризма. .На уровне государств это различие также может способствовать нашему анализу так называемых «гибридных» режимов. В настоящее время хорошо известно, что гибридность не является одномерной, поскольку различные авторы проводят различие между электоральным и либеральным измерениями. 64 Но гибридность в любом из этих измерений по-прежнему измеряется демократией и поэтому классифицируется как неэффективность, а не рассматривается с точки зрения активных практик и изучается исключительно на национальном уровне.

Я определяю нелиберальную практику как модель действий, встроенных в организованный контекст, посягающих на автономию и достоинство человека. К классу нелиберальных практик относятся модели вмешательства в юридическое равенство, обращение в суд или признание перед законом; нарушение свободы слова, права на справедливое судебное разбирательство, свободы религии и права на неприкосновенность частной жизни; и нарушения прав на физическую неприкосновенность.

Разграничение между авторитарной и нелиберальной практикой не является зеркальным отражением различия, часто проводимого между свободными и справедливыми выборами и разделением властей. Разделение властей служит той же цели, что и свободные и честные выборы: подотчетности.Таким образом, подрыв разделения властей, как и фальсификация выборов, является авторитарным. Различные формы обхода парламента, тайные или совершенно открытые с помощью неуполномоченного президентского указа, также следует (при наличии шаблона) считать авторитарной практикой, поскольку они отключают одну из наиболее важных форм вынесения суждений — парламентский надзор. То же самое верно, когда судебный надзор нарушается, коррумпируется или игнорируется. На рис. 2 показано, что авторитарная и нелиберальная практика представляют собой разные, но частично совпадающие категории.В частности, нарушения свободы слова являются авторитарной практикой, потому что они блокируют диалог об ответственности. В то же время это нелиберальная практика, поскольку она ущемляет автономию и достоинство личности.

Рисунок 2

Авторитарная и нелиберальная практика

Рисунок 2

Авторитарная и нелиберальная практика

Излишне говорить, что нелиберальная практика не более и не менее предосудительна или последовательна, чем авторитарная практика.Различие аналитическое. Авторитарные практики направлены на то, чтобы оградить власть имущих от ответственности. Нелиберальная практика может иметь множество целей, включая подавление голосов тех, кто представляет угрозу для власть имущих, но также может быть направлена ​​на продвижение идеологического проекта или даже на выполнение воли большинства. Показательным примером является крайне нелиберальное одобрение президентом Филиппин Дутерте убийства наркоманов. 65 Маловероятно, что потребители наркотиков представляют особую угрозу власти Дутерте.Скорее, идея о том, что потребители наркотиков опасны и не являются людьми, по-видимому, пользуется значительной поддержкой на Филиппинах, и позиция Дутерте, возможно, помогла ему победить на президентских выборах. До тех пор, пока обвинения в употреблении наркотиков не будут направлены против критиков правительства, нельзя предположить, что нелиберальная практика одобрения убийств наркоманов имеет авторитарные намерения. Скорее, это типичное проявление популизма, определяемого как мажоритарный антиплюрализм. 66 Популизм может привести к нелиберальным практикам, но ни в коем случае не является их единственной причиной.В то время как репрессивные меры российского правительства против гомосексуализма, например, могут быть вызваны популистскими мотивами, очень похожими на мотивы Дутерте, неоднократное заключение режима в тюрьму Алексея Навального является авторитарной попыткой заставить замолчать популярный, возможно, даже популистский, оппозиционный голос.

Иногда может существовать причинно-следственная связь: нелиберальные практики часто служат стимулом для авторитарных практик. Программа выдачи, например, была в первую очередь нелиберальной практикой: так называемые «незаконные комбатанты» подвергались произвольным задержаниям и пыткам. Однако ее исполнители, зная, насколько противоречивой будет программа пыток, старались держать ее в секрете — авторитарная практика. В других случаях нелиберальные действия, особенно когда они санкционированы большинством, могут применяться совершенно открыто и подвергаться открытой критике, примером чему служат убийства наркоманов на Филиппинах или обращение шерифа Джо Арпайо с заключенными и расовое профилирование в Аризоне. .

Срочная повестка дня

В последнее время многие политологи задаются вопросом, должны ли они действовать по-другому: занимать более четкую позицию в отношении политических событий, которые их беспокоят, более активно участвовать в публичных дебатах, приправлять свои сухие анализы эмоциональными и близкими к жизни примерами, чтобы усилить их влияние или найти способы противостоять атакам на научные знания и ученых.Все это достойные и необходимые инициативы; но мы также должны пересмотреть наш основной бизнес и решить, подходят ли наши аналитические инструменты для своей цели. Концептуальные инновации могут не выглядеть как политическое вмешательство, но так оно и есть. Самый важный вклад, который социологи могут внести в общество, заключается в том, чтобы делать то, что у них получается лучше всего: проводить систематические наблюдения, абстрагироваться от того, что они видят, затем снова оперировать абстракциями, классифицировать и анализировать, чтобы ответить на описательные, причинно-следственные и нормативные вопросы общества. их день.

Исследования авторитаризма начались с таких ученых, как Карл Поппер и Ханна Арендт, а позже Хуан Линц и Гильермо О’Доннелл, которые анализировали ужасающие события в своих собственных обществах с целью научиться противодействовать таким тенденциям. 67 Это превратилось в профессиональное изучение с точки зрения Запада политических систем, отличных от нашей и считающихся ниже их. Стремясь оживить исследования авторитаризма, вернувшись к первоначальным принципам, я определил и проиллюстрировал авторитарные и нелиберальные практики и предположил, что они теоретически различны, хотя в действительности они часто совпадают. Не только нелиберальные, но и авторитарные практики могут иметь место независимо от того, как политический актор(ы) попал(и) в свою позицию(я), поскольку авторитаризм не определяется как отсутствие свободных и справедливых выборов.

Определение, основанное на практике, позволяет нам заметить, что венесуэльское правительство прибегало к обширным авторитарным и нелиберальным действиям при Чавесе, в то же время признавая, что он неоднократно приводился к власти путем всенародного голосования. Точно так же мы можем постулировать без логического противоречия, что, хотя премьер-министры Моди и Орбан и президенты Дутерте и Трамп, кажется, были избраны свободно и справедливо — и могут быть переизбраны — их правительства занимаются авторитарной и/или нелиберальной практикой.

Я также показал, что практика хранения незаконных секретов укоренилась в органах безопасности США, независимо от того, какая партия или президент находится у власти. Это не предназначено для того, чтобы указать конкретно на США, а скорее для того, чтобы показать, что авторитарная практика в конкретных областях или определенных ведомствах может сохраняться в устоявшихся демократиях. Действительно, как уже давно признано в критической литературе по вопросам безопасности, то, что я назвал авторитарной и нелиберальной практикой, часто совпадает со ссылками на соображения безопасности. 68 Такие практики требуют политологического анализа с точки зрения их авторитарности даже при отсутствии непосредственной угрозы полномасштабной смены режима.

Это концептуальное эссе — только начало. Авторитарные и нелиберальные практики должны быть лучше операционализированы, классифицированы и сопоставлены, а причинно-следственные связи должны быть установлены с другими явлениями, если мы хотим предложить способы реагирования на них. Переопределение авторитаризма и нелиберализма с практической точки зрения позволяет нам вернуться домой к полученным нами знаниям о том, как работает авторитаризм.Обращая взор на наши собственные общества, мы можем прийти к пониманию того, как авторитарные и нелиберальные практики разворачиваются и развиваются в демократиях и в транснациональных условиях; мы можем начать видеть, в каких обстоятельствах они процветают и как им лучше всего противостоять.

Примечания автора

© Автор(ы), 2018 г. Опубликовано Oxford University Press от имени Королевского института международных отношений.

Это статья в открытом доступе, распространяемая в соответствии с условиями лицензии Creative Commons Attribution License (http://creativecommons.org/licenses/by/4.0/), что разрешает неограниченное повторное использование, распространение и воспроизведение на любом носителе при условии правильного цитирования оригинальной работы.

волн авторитаризма | History Today

После падения Берлинской стены, 27 лет назад, в тот день, когда авторитарные режимы в бывшем советском блоке рухнули, политолог Сэмюэл Хантингтон опубликовал замечательную, хотя и почти забытую книгу «: Третья волна». . Хантингтон утверждал, что современный мир видел моменты либерализации и демократизации.После «первой волны» «долгого» XIX века (1789–1914 гг. ), которая привела к появлению демократических институтов более чем в 30 странах, и «второй волны», которая последовала за победой союзников во Второй мировой войне. «третья волна» началась с падением авторитарных режимов с середины 1970-х годов и набрала новую силу с распадом Советского Союза и его сателлитов.

Нынешняя глобальная волна антилиберального популизма предполагает, что эта «третья волна» может остановиться и даже повернуться вспять.Это момент демагогии, отмеченный возвышением Реджепа Тайипа Эрдогана в Турции, Виктора Орбана в Венгрии, Ярослава Качиньского в Польше, Праюта Чан-о-Ча в Таиланде, а теперь и Дональда Трампа в Соединенных Штатах. Их движения имеют много общего: центральное положение сильного человека, национализм, ксенофобия и ненависть к мигрантам и меньшинствам, антиинтеллектуализм, анти-истеблишмент, презрение к свободной прессе, экономический изоляционизм и враждебность по отношению к либеральному мировому порядку и международным организациям. .

На протяжении всей современной истории антилиберальные правительства были нормой, а не исключением. Самым глубоким авторитарным моментом в современной глобальной истории был кризис либерализма в межвоенные годы, породивший таких людей, как Ататюрк, Франко, Салазара, Муссолини, Чан Кай-ши, Гитлер и Сталин. Однако этот триумф авторитаризма, как показал историк Марк Мазовер, не считался неизбежным после Первой мировой войны. Действительно, некоторые наблюдатели в первые межвоенные годы были убеждены, что либерализм возобладал; в 1921 году интеллектуал Джеймс Брайс провозгласил «всеобщее признание демократии как нормальной и естественной формы правления».Вскоре оказалось, что он ошибался.

По мере того, как либеральные демократии впадали в кризис, одна страна за другой переходила к авторитаризму. Даже в оставшихся либеральных обществах — в Великобритании, Франции или Соединенных Штатах — авторитарные модели многим казались воплощением будущего. Уинстон Черчилль поздравил Муссолини с приходом к власти (хотя и считал фашизм неприемлемым для британского народа). «Если бы я был итальянцем, — сказал он в 1927 году, — я уверен, что всем сердцем был бы с вами от начала до конца в вашей триумфальной борьбе. «Благожелательный деспотизм, — писал Джордж Кеннан, способный молодой дипломат, работавший в межвоенной Восточной Европе, — имел больше возможностей для добра», чем либеральная демократия. Он рекомендовал США идти по «пути, ведущей через конституционные изменения к авторитарному государству». В конце концов, межвоенный авторитарный момент, казавшийся многим столь многообещающим как сила стабильности, вылился в величайшую трагедию в истории человечества.

За Второй мировой войной последовал краткий период глобальной либерализации с окончанием авторитарного правления в таких странах, как Западная Германия, Италия, Австрия и Япония.Но послевоенная эпоха отнюдь не была эпохой безусловной свободы. Многие части мира оставались под властью авторитарных диктаторов — не только в советском блоке, но и в антикоммунистическом «свободном мире», от пехлевийского Ирана до пиночетовской Чили.

Очередная волна авторитаризма, пусть и меньшая, чем великий кризис межвоенных лет, потрясла мир в 1960-е годы. Это было десятилетие военных переворотов, когда нелиберальные хунты захватили власть в таких далеких друг от друга местах, как Южная Корея, Индонезия, Греция и Нигерия.Латинская Америка была особенно уязвима, и там множилось авторитарное государство, в том числе страны с долгой демократической историей. Многие наблюдатели стали пессимистично относиться к либеральной модели в целом. И, как и прежде, этот момент застал многих современников врасплох.

Переломный момент наступил в 1970-х и 1980-х годах, когда пало не менее 30 авторитарных режимов в Южной Европе – Португалии, Испании, Греции, Латинской Америке и Азии. Общества стали более открытыми. Это было время, когда Хантингтон сел писать «Третья волна ».

Когда в конце холодной войны один коммунистический режим за другим рухнули, автократическая модель казалась необратимо ослабленной. Многие наблюдатели пришли к убеждению, что оставшийся блок автократических режимов, например, в Москве, Пекине и Эр-Рияде, сдерживается более сильным блоком либеральных демократий. Некоторые, такие как Фрэнсис Фукуяма (подобный Джеймсу Брайсу в начале 1920-х годов), даже утверждали, что в долгосрочной перспективе эти авторитарные государства будут постепенно либерализоваться. Теперь мы видим, что может быть и наоборот.Мало того, что оставшиеся авторитарные режимы не пали, теперь даже нашим собственным либеральным обществам бросают вызов антилиберальные движения изнутри.

История не идет по телеологическому пути. Прямой дороги к свободе нет. Слишком часто наблюдатели, от Брайса до Фукуямы, провозглашали триумф либерализма, и снова и снова оказывались неверными. Угроза авторитаризма оставалась постоянной и сейчас возрождается.

Безусловно, формы авторитарного антилиберализма, возникавшие в прошлом и сегодня, могли существенно различаться.В отличие от большинства своих предшественников, многие современные демагоги используют риторику демократии, гордясь своей массовой поддержкой. Однако они также имеют много общего с более ранними проявлениями авторитаризма. Тогда и сейчас она сосредоточена на харизматических лидерах. Тогда и сейчас они пропагандируют национализм, а не интернационализм, безопасность, а не свободу, эмоции, а не разум. Тогда и сейчас они взывают не только к внешним, но и к внутренним врагам, обвиняя в своих проблемах меньшинства – самые слабые в обществе.Тогда и сейчас, оказавшись у власти, они, не теряя времени, подрывают политическую и гражданскую свободу своих стран; они подвергают цензуре средства массовой информации, чтобы манипулировать общественным мнением, устанавливать отношения клиент-покровитель, чтобы контролировать широкие слои общества и подавлять своих политических врагов. И тогда, и сейчас их триумф для многих становится неожиданностью.

Причины нынешнего возрождения антилиберального популизма разнообразны. Во всем мире радикальные политики извлекают выгоду из социальной и политической нестабильности.Именно социальное неравенство, экономический кризис, опасения по поводу социальных, демографических и культурных изменений и тревога по поводу сложности современного мира толкают людей к антилиберальным решениям. Мировые демагоги играют на своих страхах, предлагая простые решения, козлов отпущения и сильную руку. Победа Трампа стала последним напоминанием об этом.

История показала, что мы никогда не должны воспринимать наш либеральный социальный и политический порядок как нечто само собой разумеющееся. Мы всегда должны помнить, насколько хрупки наши открытые общества.Мы находимся в постоянной борьбе за их защиту.

Дэвид Мотадел — доцент кафедры международной истории Лондонской школы экономики.

Конституционное право Оксфорда: авторитаризм

1. Современный авторитаризм, форма правления (формы правления), многогранен. В широком смысле авторитаризм относится к произвольной государственной власти. Общей чертой авторитарных государств является принуждение к подчинению центральной власти в ущерб личным свободам, верховенству закона и другим конституционным ценностям и принципам ( Oxford English Dictionary ; Linz (2001) 57; Ginsburg and Simpser).

2. Другими словами, авторитаризм может характеризоваться хроническими недостатками: суженным политическим плюрализмом, отсутствием или неадекватностью демократических институтов, отказом или нереализуемостью основных прав, отсутствием или недостатком конституционных сдержек и противовесов и подавлением неправительственных организаций.

3. Как нормативная концепция авторитаризм является одной из противоположностей как либеральной, так и конституционной демократии, двух точек зрения, с которых можно подойти к одному и тому же объекту (Kis (2003) ix–x).В этом контексте термин «либеральная демократия» делает акцент на наборе ценностей и принципов (свобода, равенство, автономия, коллективное самоуправление, равные права участия в принятии политических решений; либерализм), тогда как авторитаризм предпочитает либо конкурирующие ценности (такие как официальная идеология или традиционные нормы определенной религии) или прагматическое принятие решений (бюрократический менталитет военных систем). Что касается институциональных предпочтений, конституционная демократия обычно указывает на то, что как правовая норма конституция имеет наивысший статус как в процедурном, так и в существенном смысле, периодически проводятся свободные и справедливые выборы, избранные представители принимают законы, полномочия правительства ограничены, а судебные учреждения обеспечивают соблюдение биллей о правах. .Однако в авторитарных системах исполнительная власть, как правило, наделена неограниченной и неопределенной компетенцией либо конституционным текстом, либо неписаным образом.

4. С более широкой точки зрения, что касается современных институциональных систем, существует различие между демократией и автократией; а внутри последней можно провести различие между авторитарными и тоталитарными системами (Линц (1975); Линц (2000); тоталитаризм). Хотя идентификация тоталитарной системы (Арендт 565) кажется простой (правитель с тотальной властью, принуждение посредством насилия, сильная мобилизующая идеология, люди полностью подчинены государству, однопартийный режим и милитаризм), авторитаризм как более слабая форма самодержавия, трудно отделить от неправильных форм или практик демократии (Борейша и Цимер). Исторически авторитаристы убивали или жестоко подавляли противников, сажали в тюрьмы журналистов, приостанавливали действие законов и упраздняли суды. Хотя современные авторитаристы не отказались от полного механизма своих предков, авторитаризм претерпевает изменения. Многие авторитарные власти являются избранными лидерами, которые принимают конституции и законы, которые, по-видимому, соответствуют правовым системам в демократических странах. Вот почему антидемократические тенденции труднее обнаружить и должным образом оценить (Вароль).

5. В ответ на тревожные конституционные изменения, упадок глобальной свободы и возрождение авторитаризма во многих регионах возникла новая волна исследований транзитологии, изучающая не только преобразования в сторону либеральной демократии, но и в сторону от нее. Ученые сталкиваются с трудностями при попытке дать ярлыки возникающим авторитарным системам и их аналогам. Эти системы, по-видимому, все еще принадлежат конституционным демократиям, но можно сказать, что такого рода квазидемократии скорее мажоритарные, чем консенсуальные, популистские, а не элитарные, националистические, а не космополитические, или религиозные, а не нейтральные. Употребляется множество выражений: гибридные системы (Карл), смешанные системы (Бунс и Вольчик), дефектные демократии (Меркель; Меркель и др.), полуавторитаризм (Олкотт и Оттауэй; Оттауэй), конкурентный авторитаризм (Левицкий и Уэй (2002). ); (2010)), электоральный авторитаризм (Шедлер), скрытный авторитаризм (Вароль), оскорбительный конституционализм (Ландау) и авторитарный конституционализм (Сомек; Тушнет).

6. В качестве альтернативной интерпретации авторитарные, но не тоталитарные конституционные системы также обозначаются как «нелиберальные демократии» или «либеральные автократии».Режимы первого типа легитимизируются регулярными и полуконкурентными выборами, но власть имущие систематически нарушают конституционные права представляемых ими людей: исполнительная власть урезает свободу печати, индивидуальные свободы и институциональные гарантии конституционных принципов (Закария). «Либеральная автократия» по-разному открыто отвергает свободные и честные выборы, но оставляет некоторый простор для пользования правами на неприкосновенность частной жизни и собственностью.

7. Распад либеральной демократии и подъем авторитаризма часто связаны с распространением популизма по всему миру.Вопреки расхожему мнению, популизм — как политическая концепция и мировая тенденция — не только антиэлитарен или антилиберален, но и антидемократичен. Отвергая политический плюрализм, совещательные процедуры демократии и институциональные проверки, популистские лидеры претендуют на исключительное моральное представительство народа. Если популист достигает желаемой цели, сильной исполнительной власти, не сдерживаемой правовыми ограничениями, система в конечном итоге превратится в авторитарное государство (Мюллер).

Подъем американского авторитаризма

Американские СМИ в течение последнего года пытались разгадать загадку: почему республиканский электорат поддерживает крайне правого оранжевого популиста без реального политического опыта, который придерживается крайних и зачастую эксцентричных взглядов? Как Дональд Трамп, казалось бы, из ниоткуда, вдруг стал таким популярным?

Что делает восхождение Трампа еще более загадочным, так это то, что его поддержка, кажется, пересекает демографические границы — образование, доход, возраст и даже религиозность — которые обычно разграничивают кандидатов. И в то время как большинство кандидатов-республиканцев могут получить сильную поддержку лишь у одного сегмента партийной базы, например, у южных евангелистов или умеренных жителей прибрежных районов, Трамп в настоящее время на удивление преуспевает от побережья Мексиканского залива во Флориде до городов в северной части штата Нью-Йорк, и он получил громкую поддержку. победа на кокусах в Неваде.

Возможно, самое странное, что не только Трамп, но и его сторонники, казалось, появились из ниоткуда, внезапно в большом количестве выражая идеи, гораздо более экстремальные, чем все, что приобрело такую ​​популярность в последнее время.В Южной Каролине экзит-пол CBS News показал, что 75 процентов избирателей-республиканцев поддержали запрет на въезд мусульман в Соединенные Штаты. Опрос PPP показал, что треть избирателей Трампа поддерживают запрет на въезд в страну геев и лесбиянок. Двадцать процентов сказали, что Линкольн не должен был освобождать рабов.

В сентябре прошлого года аспирант Массачусетского университета в Амхерсте по имени Мэтью МакВильямс понял, что его диссертационное исследование может содержать ответ не только на одну, но и на все три из этих загадок.

MacWilliams изучает авторитаризм — не настоящих диктаторов, а скорее психологический профиль отдельных избирателей, характеризующийся стремлением к порядку и страхом перед посторонними. Люди с высокими показателями авторитаризма, когда они чувствуют угрозу, ищут сильных лидеров, которые обещают предпринять все необходимые действия, чтобы защитить их от посторонних и предотвратить изменения, которых они боятся.

Итак, Маквильямс, естественно, задался вопросом, может ли авторитаризм коррелировать с поддержкой Трампа.

Он опросил большую выборку вероятных избирателей, пытаясь найти взаимосвязь между поддержкой Трампа и взглядами, соответствующими авторитаризму. То, что он обнаружил, было поразительно: авторитаризм не только коррелировал, но и предсказывал поддержку Трампа более надежно, чем практически любой другой индикатор. Позже он повторил тот же опрос в Южной Каролине, незадолго до праймериз, и нашел те же результаты, которые опубликовал в Vox:

.

Как оказалось, МакВильямс был не единственным, кто понял это.За много миль отсюда, в кабинете Университета Вандербильта, у профессора по имени Марк Хетерингтон был свой момент ага. Он понял, что он и его коллега-политолог Джонатан Вейлер из Университета Северной Каролины, по сути, предсказали подъем Трампа еще в 2009 году, когда они обнаружили нечто, что оказалось гораздо более значительным, чем они тогда предполагали.

В том же году Хетерингтон и Вейлер опубликовали книгу о влиянии авторитаризма на американскую политику.Путем серии экспериментов и тщательного анализа данных они пришли к удивительному выводу: большая часть поляризации, разделившей американскую политику, была вызвана не только мошенничеством, деньгами в политике или другими часто цитируемыми переменными, но и незамеченным, но удивительно большим электоральная группа — авторитарные.

В их книге сделан вывод о том, что Республиканская партия, позиционируя себя как партию традиционных ценностей и закона и порядка, неосознанно привлекла то, что впоследствии оказалось обширным и ранее двухпартийным населением американцев с авторитарными тенденциями.

Эта тенденция ускорилась в последние годы из-за демографических и экономических изменений, таких как иммиграция, которые «активировали» авторитарные тенденции, заставив многих американцев искать сильного лидера, который сохранил бы статус-кво, который, по их мнению, находится под угрозой, и установил бы порядок в стране. мир они воспринимают как все более чуждый.

Трамп воплощает классический авторитарный стиль руководства: простой, мощный и карательный

Эти американцы с авторитарными взглядами, как они обнаружили, вливались в Республиканскую партию, вызывая поляризацию.Но они также создавали раскол внутри партии, сначала скрытый, между традиционными избирателями-республиканцами и этой группой, чьи взгляды были одновременно менее ортодоксальными и, зачастую, более радикальными.

Со временем Хетерингтон и Вейлер предсказали, что сортировка будет становиться все более и более выраженной. И поэтому было почти неизбежно, что, в конце концов, авторитаристы получат достаточно власти в Республиканской партии, чтобы их услышали.

В то время даже Хетерингтон и Вейлер не осознавали взрывоопасных последствий: что их теория, если довести ее до естественного вывода, предсказала надвигающуюся и драматическую трансформацию американской политики.Но сейчас, оглядываясь назад, разветвления их исследований кажутся тревожно ясными.

Считается, что авторитаристы выражают гораздо более глубокие страхи, чем остальная часть электората, стремятся навести порядок там, где видят опасные изменения, и желают иметь сильного лидера, который силой одолеет эти страхи. Таким образом, они будут искать кандидата, который обещает эти вещи. И чрезвычайная природа опасений авторитаристов и их стремление бросить вызов угрозам с помощью силы привели бы их к кандидату, чей темперамент был совершенно не похож ни на что, что мы обычно видим в американской политике, и чья политика выходила далеко за рамки приемлемых норм.

Такой кандидат, как Дональд Трамп.

(Скотт Олсон/Getty Images)

Даже Хетерингтон был потрясен, обнаружив, насколько верна была их теория. В начале осени 2015 года, когда подъем Трампа сбил с толку большинство американских журналистов и политологов, он позвонил Вейлеру. Он спрашивал снова и снова: «Вы можете в это поверить? Вы можете в это поверить?»

Этой зимой я связался с Хетерингтоном, МакВильямсом и несколькими другими политологами, изучающими авторитаризм.Я хотел лучше понять теорию, которая, казалось, с такой жуткой точностью предсказала возвышение Трампа. И, как и они, я хотел выяснить, что означает подъем авторитарной политики для американской политики. Был ли Трамп только началом чего-то большего?

Эти политологи в тот момент начали решать один и тот же вопрос. Мы согласились, что здесь происходит что-то важное — это только начало понимать.

Дональд Трамп может быть только первым из многих Трампов в американской политике ряд политических и социальных взглядов — и проверить некоторые гипотезы, которые мы разработали после общения с ведущими политологами в этой области.

То, что мы обнаружили, — это явление, которое с поразительной ясностью объясняет восхождение Дональда Трампа, но оно также намного больше, чем он сам, и проливает новый свет на некоторые из крупнейших политических историй последнего десятилетия. Оказывается, Трамп — это всего лишь симптом. Подъем американского авторитаризма трансформирует Республиканскую партию и динамику национальной политики с глубокими последствиями, которые, вероятно, выйдут далеко за рамки этих выборов.

I. Что такое американский авторитаризм?

Эндрю Реннейзен / Getty Images

В течение многих лет, прежде чем кто-либо думал, что такой человек, как Дональд Трамп, может возглавить президентские праймериз, небольшая, но уважаемая ниша академических исследований работала над вопросом, отчасти политологией, отчасти психологией, который пленил политологов с момента подъема. нацистов.

Как люди приходят к принятию, в таком большом количестве и так быстро, крайних политических взглядов, которые, кажется, совпадают со страхом перед меньшинствами и стремлением к сильному лидеру?

Чтобы ответить на этот вопрос, эти теоретики изучают то, что они называют авторитаризмом: не самих диктаторов, а скорее психологический профиль людей, которые при определенных условиях будут желать определенных видов экстремальной политики и будут искать сильных лидеров для их реализации.

Политический феномен, который мы идентифицируем как правый популизм, кажется, почти с поразительной точностью совпадает с исследованием причин и проявлений авторитаризма

После раннего периода лженауки в середине 20-го века более Серьезная группа ученых занималась этим вопросом, специально изучая, как он проявляется в американской политике: такие исследователи, как Хетерингтон и Вейлер, Стэнли Фельдман, Карен Стеннер и Элизабет Сухай, и это лишь некоторые из них.

В этой области, после прорыва в начале 1990-х годов, разрабатываются контуры великой теории авторитаризма, достигшей кульминации совсем недавно, в 2005 году, с основополагающей работой Стеннера Авторитарная динамика — как раз вовремя, чтобы эта теория, казалось бы, появилась. правда, быстрее и с большей силой, чем кто-либо из них мог себе представить, в лице некоего Дональда Трампа и его сокрушительного подъема.

Согласно теории Стеннера, существует определенная подгруппа людей, которые имеют латентные авторитарные тенденции. Эти тенденции могут быть вызваны или «активированы» восприятием физических угроз или дестабилизирующими социальными изменениями, побуждая этих людей желать политики и лидеров, которых мы могли бы в просторечии назвать авторитарными.

Это как если бы, как писал профессор Нью-Йоркского университета Джонатан Хайдт, была нажата кнопка, которая говорит: «В случае моральной угрозы заблокируйте границы, изгоните тех, кто отличается от других, и накажите тех, кто морально отклоняется».

Авторитаристы — это реальный электорат, который существует независимо от Трампа и останется силой в американской политике.

Авторитаристы отдают приоритет социальному порядку и иерархии, которые привносят чувство контроля в хаотический мир.Вызовы этому порядку — разнообразие, приток чужаков, разрушение старого порядка — воспринимаются как угроза личному, потому что они рискуют подорвать статус-кво, который они приравнивают к базовой безопасности.

Это, в конце концов, время социальных перемен в Америке. Страна становится более разнообразной, а это означает, что многие белые американцы противостоят расе так, как никогда раньше. Эти изменения происходят давно, но в последние годы они стали более заметными и их труднее игнорировать.И они совпадают с экономическими тенденциями, которые теснят белый рабочий класс.

Когда они сталкиваются с физическими угрозами или угрозами статус-кво, авторитарные режимы поддерживают политику, которая, кажется, обеспечивает защиту от этих страхов. Они предпочитают решительные и решительные действия против вещей, которые воспринимают как угрозу. И они стекаются к политическим лидерам, которые, по их мнению, инициируют это действие.

Если бы вы прочитали каждое слово, когда-либо написанное этими теоретиками об авторитарных политиках, а затем попытались разработать гипотетического кандидата, соответствующего их прогнозам относительно того, что понравится авторитарным избирателям, результат был бы очень похож на Дональда Трампа.

Но политологи говорят, что эта теория объясняет гораздо больше, чем просто Дональда Трампа, помещая его в более крупные тенденции в американской политике: поляризацию, правый сдвиг Республиканской партии и рост внутри этой партии диссидентской фракции, бросающей вызов ортодоксии Республиканской партии и переворачивающей американскую политика.

Более того, авторитаризм выявляет связи между несколькими, казалось бы, несопоставимыми историями об американской политике. И это предполагает, что комбинация демографических, экономических и политических сил, пробудив этот авторитарный класс избирателей, сплотившихся вокруг Трампа, создала, по сути, новую политическую партию в Республиканской партии — явление, которое ворвалось в поле зрения общественности с выборов 2016 года, но будет сохраняться еще долго после их окончания.

II. Открытие: как нишевая область политологии внезапно стала одним из самых актуальных исследований в американской политике 90 212 Пуговицы для продажи в день кокусов в Айове 2016 года.

Брендан Хоффман / Getty Images

Это исследование авторитаризма началось вскоре после Второй мировой войны, когда политологи и психологи в США и Европе пытались выяснить, как нацистам удалось завоевать такую ​​широкую общественную поддержку столь радикальной и ненавистной идеологии.

Это была достойная область исследования, но ранние работы не были особенно строгими по сегодняшним меркам. Критический теоретик Теодор Адорно, например, разработал то, что он назвал «шкалой F», которая стремилась измерить «фашистские» тенденции. Тест не был точным. Искушенные респонденты быстро узнают, какие ответы были «правильными», и пройдут тест. И не было никаких доказательств того, что тип личности, который он якобы измерял, на самом деле поддерживал фашизм.

Более того, это раннее исследование, казалось, предполагало, что определенное подмножество людей по своей природе злые или опасные — идея, которую Хетерингтон и Вейлер называют упрощенной и неправильной, и которой они сопротивляются в своей работе.(Они признают, что ярлык «авторитарные» мало помогает развеять это, но их попытки заменить его менее уничижительным термином не увенчались успехом.)

Если этот подъем американского авторитаризма настолько силен, что привел к восхождению Трампа, то как еще он может влиять на американскую политику?

Но настоящая проблема для исследователей заключалась в том, что даже если такая вещь, как авторитарный психологический профиль, действительно существует, как его измерить? Как вы исследуете авторитарные тенденции, которые иногда могут быть латентными? Как получить честные ответы на вопросы, которые могут быть деликатными и сильно политизированными?

Как объяснил мне Хетерингтон: «Есть вещи, о которых нельзя спрашивать людей напрямую. Вы не можете спросить людей: «Вам не нравятся чернокожие?» Нельзя спрашивать людей, фанатики ли они».

Долгое время ни у кого не было решения для этого, и область исследований чахла.

Затем, в начале 1990-х, политолог Стэнли Фельдман все изменил. Фельдман, профессор SUNY Stonybrook, считал, что авторитаризм может быть важным фактором в американской политике, не имеющим ничего общего с фашизмом, но его можно надежно измерить, только не связывая его с конкретными политическими предпочтениями.

Он понял, что если бы авторитаризм был профилем личности, а не просто политическим предпочтением, он мог бы заставить респондентов раскрыть эти тенденции, задавая вопросы по теме, которая казалась гораздо менее спорной. Он остановился на чем-то столь банальном, что это кажется почти смехотворным: цели воспитания.

Фельдман разработал то, что с тех пор стало общепринятым в качестве окончательного измерения авторитаризма: четыре простых вопроса, которые, казалось бы, касаются воспитания детей, но на самом деле предназначены для того, чтобы показать, насколько высоко респондент ценит иерархию, порядок и соответствие другим ценностям.

  1. Скажите, пожалуйста, что, на Ваш взгляд, важнее для ребенка: самостоятельность или уважение к старшим?
  2. Скажите, пожалуйста, что, на Ваш взгляд, важнее для ребенка: послушание или самостоятельность?
  3. Скажите, пожалуйста, что, на Ваш взгляд, важнее для ребенка: быть внимательным или хорошо себя вести?
  4. Скажите, пожалуйста, что, по вашему мнению, важнее для ребенка: любознательность или хорошие манеры?

Тест Фельдмана оказался очень надежным.Теперь появился способ идентифицировать людей, которые соответствуют авторитарному профилю, например, ценя порядок и соответствие и желая навязывания этих ценностей.

В 1992 году Фельдман убедил Национальное исследование выборов, крупное исследование американских избирателей, проводимое в год национальных выборов, включить четыре вопроса об авторитаризме. С тех пор политологи, изучающие авторитаризм, накопили множество данных о том, кто проявляет эти тенденции и как они соотносятся со всем, от демографических профилей до политических предпочтений.

То, что они обнаружили, было невозможно игнорировать — и это только начало менять наше представление об американском электорате.

III. Как работает авторитаризм

Акция протеста против президента Обамы в 2010 году. Джастин Салливан / Getty Images

В начале 2000-х, когда исследователи начали использовать данные РЭШ, чтобы понять, как авторитаризм повлиял на политику США, их работа выявила три идеи, которые помогают объяснить не только восхождение Трампа, но и, по-видимому, полувековую динамику американской политической жизни.

Первым было понимание Хетерингтоном и Вейлером партийной поляризации. В 1960-х Республиканская партия заново изобрела себя как партию закона, порядка и традиционных ценностей — позиция, которая, естественно, привлекала авторитаристов, ориентированных на порядок и традиции. В последующие десятилетия авторитарные режимы все больше тяготели к Республиканской партии, где их концентрация со временем давала им все большее и большее влияние.

Второй была теория «активации» Стеннера.В влиятельной книге 2005 года под названием « Авторитарная динамика » Стеннер утверждал, что многие авторитарные режимы могут быть латентными — что они могут не обязательно поддерживать авторитарных лидеров или политику до тех пор, пока их авторитаризм не будет «активирован». Теория социальной угрозы помогает объяснить, почему авторитаристы так склонны отвергать не только один конкретный вид аутсайдеров или социальных изменений, таких как мусульмане, однополые пары или латиноамериканские мигранты, а скорее отвергают их всех

Эта активация может произойти от чувства угрозы социальных изменений, таких как развитие социальных норм или увеличение разнообразия, или любых других изменений, которые, по их мнению, коренным образом изменят социальный порядок, который они хотят защитить.В ответ на это стали приходить более умеренные люди, чтобы поддержать лидеров и политику, которую мы теперь можем назвать Трамповской.

Другие исследователи, такие как Хетерингтон, придерживаются несколько иной точки зрения. Они считают, что авторитарные люди не «активированы» — они всегда придерживались своих авторитарных предпочтений, — но они начинают выражать эти предпочтения только тогда, когда чувствуют угрозу социальных изменений или какую-то угрозу со стороны посторонних.

Но обе школы согласны с основной причиной авторитаризма.Люди поддерживают экстремистскую политику и сильных лидеров не только из-за утвердительного стремления к авторитаризму, а скорее в ответ на определенные виды угроз.

Третье открытие пришло от Хетерингтона и профессора Американского университета Элизабет Сухай, которые обнаружили, что когда неавторитарные люди чувствуют себя достаточно напуганными, они также начинают вести себя в политическом плане как авторитарные.

Но Хетерингтон и Сухай обнаружили различие между физическими угрозами, такими как терроризм, который может заставить неавторитарных людей вести себя как авторитарные, и более абстрактными социальными угрозами, такими как разрушение социальных норм или демографические изменения, которые не имеют такого эффекта. Это различие оказалось важным, но оно также означало, что во времена, когда многие американцы ощущали неминуемую физическую угрозу, население авторитарных режимов могло быстро увеличиваться.

Вместе эти три догадки складывались в одну ужасающую теорию: если социальные изменения и физические угрозы совпадут одновременно, это может пробудить потенциально огромное количество американских авторитаристов, которые потребуют сильного лидера и необходимой экстремальной политики, их мнение, чтобы встретить растущие угрозы.

Эта теория, казалось бы, предсказывает рост американского политического электората, который очень похож на базу поддержки, возникшую, казалось бы, из ниоткуда, чтобы превратить Дональда Трампа из второстепенного проигравшего на предварительных выборах Республиканской партии в 2012 году в беглого лидера в 2016 году.

Помимо того, что эта теория почти тревожно предсказуема, она говорит о часто высказываемом беспокойстве по поводу Трампа: самое страшное — это не кандидат, а степень и рвение его поддержки.

И это поднимает вопрос: если рост американского авторитаризма настолько силен, что привел к восхождению Трампа, то как еще он может влиять на американскую политику? И какой эффект это может иметь даже после окончания гонки 2016 года?

IV.Что может объяснить авторитаризм?

Марк Валлхайзер / Getty Images

В начале февраля, вскоре после того, как Трамп занял второе место на закрытом собрании в Айове и развеял все сомнения в его поддержке, я начал разговаривать с Фельдманом, Хетерингтоном и МакВильямсом, чтобы попытаться ответить на эти вопросы.

MacWilliams уже продемонстрировал связь между авторитаризмом и поддержкой Трампа. Но мы хотели знать, как еще авторитаризм проявляется в американской жизни, от политических позиций до партийной политики и социальных проблем, и что это может означать для будущего Америки.

Пришло время звонить Кайлу Дроппу. Дропп — политолог и социолог, которого один из моих коллег назвал «дуги-хаузером опросов». Он действительно кажется слишком молодым для дартмутского профессора. Но он также является соучредителем медиа-компании Morning Consult, которая работала с Vox над несколькими другими проектами.

Когда мы обратились в Morning Consult, Дропп и его коллеги были в восторге. Дропп был знаком с работой Хетерингтона и мерой авторитаризма, сказал он, и был немедленно заинтригован тем, как мы можем проверить ее отношение к выборам.Хетерингтон и другие политологи, в свою очередь, стремились более полно изучить теории, которые внезапно стали гораздо более актуальными.

Неавторитарные люди, которые были достаточно напуганы такими угрозами, как терроризм, могли, по сути, испугаться и начать действовать как авторитарные

Мы составили пять наборов вопросов. Первый набор, конечно же, был тестом на авторитаризм, который разработал Фельдман. Это позволило бы нам измерить, насколько авторитаризм совпадает или не совпадает с другими наборами наших вопросов.

Второй набор задавал стандартные для сезона выборов вопросы о предпочитаемых кандидатах и ​​партийной принадлежности.

Третий набор протестировал страхи избирателей перед рядом физических угроз, начиная от ИГИЛ и России и заканчивая вирусами и автомобильными авариями.

В четвертом наборе проверялись политические предпочтения в попытке увидеть, как авторитаризм может привести избирателей к поддержке определенной политики.

Если бы исследование было верным, то мы ожидали бы, что люди, получившие высокие баллы за авторитаризм, будут выражать неумеренный страх перед «посторонними» угрозами, такими как ИГИЛ или иностранные правительства, по сравнению с другими угрозами.Мы также ожидали, что сторонники неавторитарного режима, которые выразили высокий уровень страха, с большей вероятностью поддержат Трампа. Это говорило бы о том, что физические страхи вызывают своего рода авторитарный подъем, что, в свою очередь, привело бы к поддержке Трампа.

Мы хотели узнать, какую роль авторитарные власти играют в выборах.

Последний набор вопросов был предназначен для проверки страха перед социальными переменами. Мы попросили людей оценить ряд социальных изменений — как реальных, так и гипотетических — по шкале от «очень хорошо» до «очень плохо» для страны.К ним относятся однополые браки, путь к гражданству для незарегистрированных иммигрантов, живущих в Соединенных Штатах, и строительство американских мусульман новых мечетей в городах США.

Если бы теория о том, что социальные изменения провоцируют стресс у авторитаристов, оказалась верной, то авторитаристы скорее расценили бы изменения как вредные для страны.

В целом, мы надеялись сделать несколько вещей. Мы хотели понять, кто эти люди, в простых демографических терминах, и проверить основные гипотезы о том, как теоретически должен работать авторитаризм.Мы хотели посмотреть на роль, которую авторитарные власти играют на выборах: например, продвигали ли они определенные политические позиции?

Мы хотели лучше понять более крупные силы, которые внезапно сделали авторитаристов такими многочисленными и такими экстремальными — была ли это миграция, терроризм, возможно, упадок белого рабочего класса? И, возможно, больше всего мы хотели разработать некоторые теории о том, что рост американского авторитаризма означал для будущего поляризации между партиями, а также Республиканской партией, которая стала более радикальной и внутренне разделенной.

Примерно через 10 дней, вскоре после того, как Трамп выиграл предварительные выборы в Нью-Гэмпшире, опрос был запущен. Меньше чем через две недели мы получили результаты.

V. Как Республиканская партия стала партией авторитаристов 90 212 Дональд Трамп и губернатор Нью-Джерси Крис Кристи раздают автографы во время предвыборного мероприятия Трампа в Техасе.

Том Пеннингтон / Getty Images

Первое, что бросилось в глаза из данных об авторитарных режимах, это их количество.Наши результаты показали, что 44% белых респондентов по всей стране оценивают себя как «высоко» или «очень высоко» авторитарно, а 19% — как «очень высоко». На самом деле в этом нет ничего необычного, и это согласуется с предыдущими национальными опросами, которые показали, что авторитарный характер далеко не редкость.

Главное, что нужно понять, это то, что авторитаризм часто скрыт; люди в этих 44 процентах голосуют или иным образом действуют как авторитарные только после того, как спровоцированы какой-то предполагаемой угрозой, физической или социальной. Но эта латентность является частью того, как за последние несколько десятилетий авторитарные режимы незаметно стали влиятельной политической опорой, и никто этого не осознал.

Сегодня, согласно нашему опросу, авторитарные режимы сильно склоняются к республиканцам. Более 65 процентов людей, набравших самые высокие баллы по вопросам авторитаризма, были избирателями Республиканской партии. Более 55 процентов опрошенных республиканцев оценили как «высокие» или «очень высокие» авторитарные взгляды.

А на другом конце шкалы эта схема изменилась. Люди, чьи оценки были наиболее неавторитарными — то есть они всегда выбирали неавторитарный родительский ответ — почти на 75 процентов были демократами.

Но так было не всегда. Согласно исследованию Хетерингтона и Вейлера, это не история о том, что республиканцы с Марса, а демократы с Венеры. Это история поляризации, которая со временем усиливалась.

Они прослеживают тенденцию к 1960-м годам, когда Республиканская партия изменила предвыборную стратегию, чтобы попытаться привлечь на свою сторону недовольных южных демократов, отчасти за счет страха перед изменением социальных норм — например, расовых иерархий, нарушенных гражданскими правами. Республиканская партия также приняла платформу «закона и порядка» с ярко выраженным расовым призывом к белым избирателям, обеспокоенным расовыми беспорядками.

Это позиционировало Республиканскую партию как партию традиционных ценностей и социальных структур — роль, которую она сохраняет с тех пор. Это обещание предотвратить социальные изменения и, в случае необходимости, навести порядок оказало мощное воздействие на избирателей с авторитарными наклонностями.

Демократы, напротив, позиционируют себя как партию гражданских прав, равенства и социального прогресса — иными словами, как партию социальных перемен, позиция, которая не только не привлекает, но и активно отталкивает нелюбящих перемен авторитаристов.

В течение следующих нескольких десятилетий, как объяснил мне Хетерингтон, авторитарные режимы естественным образом «причислились» к Республиканской партии.

Это важно, потому что чем больше авторитарных сторонников входит в Республиканскую партию, тем больше у них влияния на ее политику и кандидатов. Недаром наш опрос показал, что более половины респондентов-республиканцев оценивают себя как авторитарные.

Возможно, что еще более важно, у партии все меньше и меньше возможностей игнорировать предпочтения авторитарных избирателей — даже если эти предпочтения противоречат основным партийным истеблишментам.

VI. Трамп, авторитаристы и страх

Основываясь на наших данных, исследователь данных Morning Consult Адам Петрихос сказал, что «среди республиканцев очень высокий/высокий авторитаризм очень предсказывает поддержку Трампа». Трамп имеет 42% поддержки среди республиканцев, но, согласно нашему опросу, полные 52% поддержки среди очень высоких авторитарных режимов.

Авторитаризм был лучшим предиктором поддержки Трампа, хотя наличие среднего образования также приблизилось к нему.И, как отметил Хетерингтон после анализа наших результатов, связь между авторитаризмом и поддержкой Трампа оставалась прочной, даже после учета уровня образования и пола.

Поддержка Трампа была намного ниже среди республиканцев с низкими показателями авторитаризма: всего 38 процентов.

Но это все равно ужасно много. Так чем же можно объяснить поддержку Трампа среди неавторитаристов?

Я подозревал, что ответ хотя бы частично может лежать в исследовании Хетерингтона и Сухая о том, как страх влияет на неавторитарных избирателей, поэтому я позвонил им, чтобы обсудить данные.Хетерингтон подсчитал несколько цифр по угрозам физической расправы и заметил две вещи.

Во-первых, авторитаристы склонны бояться очень специфических физических угроз.

Авторитаристы, как мы обнаружили в ходе нашего опроса, склонны больше всего опасаться угроз, исходящих из-за рубежа, таких как ИГИЛ, Россия или Иран. Исследователи отмечают, что это угрозы, с которыми люди могут столкнуться лицом к лицу; страшный террорист или иранский аятолла. Неавторитарные люди гораздо меньше боялись этих угроз. Например, 73% авторитарных лидеров с очень высокими баллами считали, что террористические организации, такие как ИГИЛ, представляют для них «очень высокий риск», но только 45% авторитарных лидеров с очень низкими баллами. Бытовые угрозы, такие как автомобильные аварии, наоборот, гораздо меньше пугали авторитарных людей.

Но Хетерингтон заметил и другое: подгруппа неавторитарных сторонников очень боялась таких угроз, как Иран или ИГИЛ. И чем больше страха перед этими угрозами они выражали, тем больше вероятность того, что они поддержат Трампа.

Это, казалось, подтверждало его теорию и теорию Сухая: неавторитарные люди, которые достаточно напуганы физическими угрозами, такими как терроризм, могут быть напуганы и действовать как авторитаристы.

Это важно, потому что уже много лет республиканские политики и республиканские СМИ, такие как Fox News, безостановочно твердят зрителям, что мир — ужасное место и что президент Обама недостаточно делает для обеспечения безопасности американцев.

Существует множество политических и медийных мотивов, объясняющих, почему это происходит. Но дело в том, что в результате избиратели-республиканцы постоянно получают сообщения, предупреждающие о физической опасности. По мере роста восприятия физической угрозы этот страх, по-видимому, побудил ряд неавторитарных сторонников проголосовать, как авторитарные, — поддержать Трампа.

Ирония этого праймериз заключается в том, что республиканский истеблишмент пытался остановить Трампа, среди прочего, кооптируя его послание. Но когда кандидаты от истеблишмента, такие как Марко Рубио, пытаются повторить риторику Трампа в отношении ИГИЛ или американских мусульман, они могут в конечном итоге усугубить страх, который может только вернуть избирателей обратно к Трампу.

VII. Меняющийся социальный ландшафт Америки «активирует» авторитаризм?

Но исследования авторитаризма показывают, что всем этим движет не только физическая угроза.Должна существовать угроза другого рода — более крупная, более медленная, менее очевидная, но потенциально еще более мощная, — которая толкает авторитарных режимов к этим крайностям: угроза социальных изменений.

Это может происходить в форме эволюционирующих социальных норм, таких как эрозия традиционных гендерных ролей или эволюция стандартов в том, как обсуждать сексуальную ориентацию. Это может произойти в форме растущего разнообразия, будь то демографические изменения из-за иммиграции или просто изменение цвета лиц на телевидении.Или это могут быть любые изменения, политические или экономические, разрушающие социальные иерархии.

Общим для этих изменений является то, что для авторитаристов они угрожают лишить статус-кво, каким они его знают — знакомым, упорядоченным, безопасным — и заменить его чем-то, что кажется пугающим, потому что оно отличается и дестабилизирует, но также иногда потому что это переворачивает их собственное место в обществе. Согласно литературе, авторитаристы в ответ будут искать сильного лидера, который обещает подавить пугающие перемены, в случае необходимости силой, и сохранить статус-кво.

Вот почему в нашем опросе мы хотели изучить, в какой степени авторитарные и неавторитарные люди выражали страх перед социальными изменениями — и приводило ли это, как и ожидалось, к желанию жесткой реакции.

Наши результаты, похоже, подтвердили это: авторитаристы значительно чаще оценивали почти все фактические и гипотетические социальные проблемы, о которых мы спрашивали, как «плохие» или «очень плохие» для страны.

Например, наши результаты показали, что целых 44 процента сторонников авторитарного режима считают однополые браки вредными для страны. 28% оценили однополые браки как «очень плохие» для Америки, а еще 16% сказали, что это «плохо». Только около 35% высокопоставленных авторитарных деятелей назвали однополые браки «хорошими» или «очень хорошими» для страны.

Примечательно, что ответы неавторитарных сторонников были противоположными. Неавторитарные сторонники склонны оценивать однополые браки как «хорошие» или «очень хорошие» для страны.

Тот факт, что авторитарные и неавторитарные взгляды разделились по поводу чего-то вроде бы личного и не угрожающего, как однополые браки, имеет решающее значение для понимания того, как авторитаризм может быть спровоцирован даже таким незначительным социальным изменением, как расширение брачных прав.

Мы также попросили респондентов оценить, хорошо ли то, что мусульмане строят больше мечетей в американских городах. Это было сделано для того, чтобы проверить, насколько комфортно респондентам делить свои общины с мусульманами — вопрос, который был особенно спорным на этих первичных выборах.

Колоссальные 56,5% высокопоставленных авторитаристов заявили, что для страны было либо «плохо», либо «очень плохо», когда мусульмане строили больше мечетей. Только 14 процентов из этой группы сказали, что большее количество мечетей было бы «хорошим» или «очень хорошим».

Литература об авторитаризме предполагает, что это не просто исламофобия, а скорее отражение более широкого феномена, когда авторитаристы чувствуют угрозу со стороны людей, которых они называют «аутсайдерами», и возможности изменения статус-кво их сообществ.

Это помогло бы объяснить, почему авторитаристы кажутся столь склонными отвергать не какой-то конкретный тип аутсайдеров или социальных изменений, таких как мусульмане, однополые пары или латиноамериканские мигранты, а скорее отвергают их всех. Общим для этих, казалось бы, разрозненных групп является предполагаемая угроза, которую они представляют для порядка статус-кво, которую авторитаристы воспринимают как угрозу для себя.

А Америка находится в точке, когда социальный порядок статус-кво быстро меняется; когда несколько социальных изменений сходятся.И они сходятся особенно на белых людях из рабочего класса.

Принято считать, что рост сначала правых сторонников чаепития, а теперь и Трампа объясняется тем, что белые американцы из рабочего класса злы.

Действительно, но эти данные помогают объяснить, что они также находятся под определенным демографическим и экономическим давлением, которое, согласно этому исследованию, с высокой вероятностью спровоцирует авторитаризм — и, таким образом, предполагает, что происходит что-то более сложное, чем просто «гнев». «, что помогает объяснить их тягу к экстремальным политическим реакциям.

Общины рабочего класса столкнулись с огромным экономическим напряжением после рецессии. И белые люди также сталкиваются с потерей привилегированного положения, которое они раньше могли считать само собой разумеющимся. В настоящее время прогнозируется, что в течение следующих нескольких десятилетий белые станут меньшинством из-за миграции и других факторов. Президент — темнокожий мужчина, и небелые лица становятся все более распространенными в массовой культуре. Небелые группы выдвигают все более заметные политические требования, и часто эти требования совпадают с такими вопросами, как охрана правопорядка, которые также говорят об авторитарных опасениях.

Некоторые из этих факторов можно было бы считать более или менее законно угрожающими, чем другие — потеря рабочих мест в этой стране является реальной и важной проблемой, независимо от того, как вы относитесь к исчезновению белых привилегий, — но суть не в этом.

Дело, скорее, в том, что все более важное политическое явление, которое мы определяем как правый популизм или популизм белого рабочего класса, похоже, почти с поразительной точностью совпадает с исследованием причин и проявлений авторитаризма.

Это делается не для того, чтобы отвергнуть опасения белого рабочего класса как несостоятельные, потому что они могут быть выражены авторитарными сторонниками или через авторитарную политику, а скорее для того, чтобы лучше понять, почему это происходит — и почему это оказывает такое глубокое и крайнее влияние на американскую политику.

Неужели мы все это время неправильно понимали жесткий социальный консерватизм?

Большинство других вопросов о социальных угрозах следовали аналогичной схеме. На первый взгляд может показаться, что авторитаризм — это всего лишь заменитель особо жестких проявлений социального консерватизма.Но при более внимательном рассмотрении он предлагает кое-что более интересное о природе самого социального консерватизма.

Либералам может быть легко сделать вывод, что противодействие таким вещам, как однополые браки, иммиграция и многообразие, коренится в фанатизме по отношению к этим группам — что это проявление специфической гомофобии, ксенофобии и исламофобии.

Но результаты опроса Vox/Morning Consult, наряду с предыдущими исследованиями авторитаризма, предполагают, что может быть что-то еще.

В конце концов, нет особой причины, по которой цели воспитания должны совпадать с неприязнью к определенным группам. Мы задавали вопросы не о том, важно ли детям уважать людей разных рас, а о том, должны ли они уважать авторитет и правила в целом. Так почему же они так сильно совпадают?

То, что на первый взгляд могло выглядеть как фанатизм, на самом деле было гораздо ближе к теории Стеннера об «активации». независимо от того, есть ли у них ранее существовавшая неприязнь к этой группе.Таким образом, эти опасения со временем менялись по мере того, как события делали разные группы более или менее угрожающими.

Все зависит, сказал он, от того, была ли конкретная группа людей превращена в чужую группу или нет — были ли они идентифицированы как опасные другие.

С сентября 2001 года некоторые СМИ и политики изображают мусульман как других и опасных для Америки. Авторитаристы по своей природе более восприимчивы к этим сообщениям и, следовательно, с большей вероятностью выступают против присутствия мечетей в своих общинах.

Когда Хетерингтону сказали опасаться определенной чужой группы, «в среднем люди с низким уровнем авторитаризма говорят: «Меня это не сильно беспокоит», в то время как люди с высоким уровнем авторитаризма говорят: «О, Боже мой! Меня это беспокоит, потому что мир — опасное место».

Другими словами, то, что на первый взгляд могло выглядеть как фанатизм, на самом деле было гораздо ближе к стеннеровской теории «активации»: авторитаристы необычайно восприимчивы к сообщениям о том, как чужаки и социальные изменения угрожают Америке, и поэтому набрасываются на группы, которые идентифицированы как объекты беспокойства в данный момент.

Это не значит, что такое отношение в чем-то лучше, чем простой расизм или ксенофобия — оно все равно опасно и вредно, особенно если оно укрепляет пугающих демагогов вроде Дональда Трампа.

Возможно, что более важно, это помогает объяснить, как сторонники Трампа так быстро пришли к такой радикальной политике, направленной против этих чужих групп: массовая депортация миллионов людей, запрет на посещение США иностранными мусульманами. Когда вы думаете о тех политических предпочтениях, которые обусловлены авторитаризмом, при котором социальные угрозы воспринимаются как особо опасные и требующие крайних мер, а не как внезапное появление конкретных фанатиков, это начинает иметь гораздо больше смысла.

VIII. Чего хотят авторитарные власти

Из вопросов родителей мы узнали, кто такие авторитарные республиканцы. Из наших вопросов об угрозах и социальных изменениях мы узнали, что их мотивирует. Но последний набор вопросов о политических предпочтениях может быть самым важным из всех: И что? Чего на самом деле хотят авторитарные власти?

Ответы на наши вопросы политики показали, что у авторитаристов есть свой собственный набор политических предпочтений, отличный от ортодоксальности Республиканской партии.И эти предпочтения означают, что в реальном и важном смысле авторитаристы представляют собой отдельный электорат: по сути, новую политическую партию в Республиканской партии.

Из результатов выделяется то, что, как написал Фельдман после изучения наших данных, заключается в том, что авторитарные режимы «больше всего хотят применить силу, подавить иммиграцию и ограничить гражданские свободы».

Эта «сторона действий» авторитаризма, по его мнению, была ключевой вещью, которая отличала сторонников Трампа от сторонников других кандидатов Республиканской партии. «Готовность использовать власть правительства для устранения угроз — это наиболее очевидно среди сторонников Трампа».

Авторитаристы в целом и избиратели Трампа в частности, как мы обнаружили, с большой вероятностью поддержали пять политик:

  1. Применение военной силы вместо дипломатии против стран, угрожающих Соединенным Штатам
  2. Изменение Конституции, запрещающее получение гражданства детьми нелегальных иммигрантов
  3. Введение дополнительных проверок в аэропорту пассажиров ближневосточного происхождения в целях борьбы с терроризмом
  4. Требование ко всем гражданам постоянно иметь при себе национальное удостоверение личности, чтобы предъявить его сотруднику полиции по требованию, для пресечения терроризма
  5. Разрешение федеральному правительству сканировать все телефонные звонки на предмет звонков на любой номер, связанный с терроризмом

Общим для этих политик является огромный страх перед угрозами, физическими и социальными, и, более того, желание противостоять этим угрозам жесткими действиями правительства — политикой, которая является авторитарной не только по стилю, но и по сути. Масштаб желаемого ответа — это, в некотором роде, то, что больше всего отличает авторитаристов от остальной части Республиканской партии.

«Кажется, многим республиканцам угрожают терроризм, насилие и культурное разнообразие, но это касается не только сторонников Трампа, — сказал мне Фельдман.

«Похоже, что сторона авторитаризма — готовность использовать государственную власть для устранения угроз — наиболее очевидна среди сторонников Трампа», — добавил он.

Если Трамп проиграет выборы, это не устранит угрозы и социальные изменения, которые запускают «сторону действия» авторитаризма

Это помогает объяснить, почему Республиканской партии было так трудно кооптировать сторонников Трампа, хотя эти сторонники Неотложные политические интересы, такие как ограничение иммиграции или защита национальной безопасности, совпадают с партийной ортодоксальностью.Настоящий разрыв заключается в том, как далеко можно зайти в ответах. А партийный истеблишмент просто не желает призывать к такой откровенно авторитарной политике.

Столь же поразительно то, чего не хватало в заботах авторитаристов. Например, не было четкой корреляции между авторитаризмом и поддержкой снижения налогов для людей, зарабатывающих более 250 000 долларов в год. То же самое можно сказать и о поддержке международных торговых соглашений.

Оба эти вопроса связаны с основной экономической политикой Республиканской партии.Все группы выступали против снижения налогов, а поддержка торговых соглашений была одинаково вялой при всех степенях авторитаризма. Так что нет никакого реального разделения по этим вопросам.

Но есть еще один фактор, который наши данные не смогли зафиксировать, но который, тем не менее, важен: стиль Трампа.

Конкретная политика Трампа не является тем, что больше всего отличает его от остальных кандидатов от Республиканской партии. Скорее, это его риторика и стиль. То, как он сводит все к черно-белым крайностям сильного и слабого, величайшего и худшего.Его простые, прямые обещания, что он может решить проблемы, с которыми другие политики слишком слабы, чтобы справиться с ними.

И, возможно, самое главное, его готовность пренебречь всеми условностями цивилизованного дискурса, когда речь идет о группах меньшинств, которые авторитаристы считают столь опасными. Вот почему Трампу выгодно, а не обязывать, когда он говорит, что мексиканцы — насильники, или радостно говорит о резне мусульман пулями, зараженными свиной кровью: он посылает сигнал своим авторитарным сторонникам, что не допустит «политкорректности». удержать его от нападения на чужие группы, которых они боятся.

Это, как объяснил мне Фельдман, «классический авторитарный стиль руководства: простой, мощный и карательный».

IX. Как авторитаристы изменят Республиканскую партию и американскую политику 90 212

Майкл Сиагло/Бассейн/Getty Images

К моему удивлению, самый убедительный вывод из наших данных опроса был вовсе не о Трампе.

Скорее, авторитаристы, как растущее присутствие в Республиканской партии, представляют собой реальный электорат, который существует независимо от Трампа — и будет сохраняться как сила в американской политике независимо от судьбы его кандидатуры.

Если Трамп проиграет выборы, это не устранит угрозы и социальные изменения, которые запускают «действующую сторону» авторитаризма. Авторитаристы останутся. Они по-прежнему будут искать кандидатов, которые обеспечат им сильное и карательное лидерство, которого они так желают.

А это означает, что Дональд Трамп может стать лишь первым из многих Трампов в американской политике, что может иметь серьезные последствия для страны.

Это также означало бы больше проблем для GOP.Эти выборы уже показывают, что партийный истеблишмент ненавидит Трампа и все, за что он выступает, — его эффектную демагогию, его пренебрежение основными консервативными экономическими ценностями, его разногласия.

Теперь у нас может быть де-факто трехпартийная система: демократы, истеблишмент Республиканской партии и авторитарные сторонники Республиканской партии

иммигранты или мусульмане, в конце концов, основная политическая партия не может полностью посвятить себя крайне авторитарным действиям так, как это может сделать Трамп.

Это будет проблемой для группы. Только посмотрите, куда ушла партия чаепития от республиканского истеблишмента. «Чайная партия» передала Дом Республиканской партии в 2010 году, но в конечном итоге оставила партию в неразрешенной гражданской войне. Кандидаты от Партии чаепития бросили вызов умеренным и центристам, в результате чего собрание Республиканской партии разделилось и стало хаотичным.

Теперь аналогичный раскол разыгрывается на президентском уровне с еще более разрушительными результатами для Республиканской партии. Авторитаристы могут составлять незначительное большинство в Республиканской партии и, таким образом, способны навязывать свою волю внутри партии, но их слишком мало, а их взгляды слишком непопулярны, чтобы в одиночку победить на общенациональных выборах.

Таким образом, подъем авторитаризма как силы в американской политике означает, что теперь у нас может быть де-факто трехпартийная система: демократы, истеблишмент Республиканской партии и авторитарные партии Республиканской партии.

И хотя последние две группы в настоящее время вынуждены вступить в неуклюжую коалицию, истеблишмент Республиканской партии продемонстрировал полную неспособность восстановить контроль над ренегатами-авторитариями, а авторитаристы активно противостоят центристским целям истеблишмента и не заинтересованы в его экономической платформе.

Со временем это будет иметь серьезные политические последствия для Республиканской партии. Кандидатам-республиканцам станет труднее победить на президентских выборах, потому что кандидаты, которые могут выиграть выдвижение, апеллируя к авторитарным первичным избирателям, будут бороться за то, чтобы добиться расположения основных избирателей на всеобщих выборах. У них будет меньше проблем с местными выборами и выборами в Конгресс, но это может просто означать больший законодательный тупик, поскольку собрание Республиканской партии изо всех сил пытается сбалансировать требования авторитарных и господствующих законодателей.Авторитарная база будет тянуть партию вправо в социальных вопросах и одновременно подрывать поддержку традиционно консервативной экономической политики.

А тем временем силы, активизирующие американских авторитаристов, похоже, только усиливаются. Нормы, касающиеся пола, сексуальности и расы, будут продолжать развиваться. Такие движения, как Black Lives Matter, продолжат уничтожать наследие институционализированной дискриминации в стране, стремясь к социальным изменениям и переустройству общества, которые авторитаристы считают столь опасными.

Хаос на Ближнем Востоке, который позволяет таким группировкам, как ИГИЛ, процветать и отправляет миллионы беженцев в другие страны, не показывает никаких признаков улучшения. В долгосрочной перспективе, если нынешние демографические тенденции сохранятся, белые американцы перестанут составлять большинство в ближайшие десятилетия.

В долгосрочной перспективе это может означать, что Республиканская партия будет занимать еще более жесткую позицию в отношении иммиграции и охраны правопорядка, более откровенно высказываться о страхе перед мусульманами и другими группами меньшинств, но при этом занимать более мягкую позицию по традиционным партийным экономическим вопросам, таким как снижение налогов. .Это будет Республиканская партия, которая продолжает хорошо выступать на выборах в конгресс и местные органы власти, но чьи разногласия оставляют партийное собрание разделенным до такой степени, что оно едва функционирует и, возможно, в конечном итоге не сможет победить в Белом доме.

В течение десятилетий Республиканская партия побеждала авторитарных сторонников, неявно обещая твердо противостоять потоку социальных изменений и быть партией силы и власти, а не партией переговоров и компромиссов. Но теперь он может обнаружить, что его стратегия сработала слишком хорошо, и угрожает разлучить партию.


Исправление: Мэтью МакВильямс — аспирант Университета Массачусетса в Амхерсте.

Авторитарное государство — обзор

2.6 Двадцатый век

Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов с Положения о законах и обычаях сухопутной войны запрещают в статьях 22–8 убийство, жестокое обращение или депортация гражданских лиц и военнопленных противника. Было запрещено использование яда и специальных боеприпасов. Однако ущерб нации своему гражданскому населению не принимался во внимание.Это должно было дождаться «Стамбульского процесса», назначенного в январе 1919 года для наказания виновных в резне армян. 10 апреля 1919 года Мехмет Кемаль-бей, прокурор провинции Богазлиян, стал первым человеком, казненным за геноцид, называвшийся тогда преступлением против человечности. На Нюрнбергском процессе над руководством нацистской Германии (1945/46), а также на Токийском процессе над лидерами имперской Японии (1946–48) «Международные военные трибуналы» развили правовые инструменты для наказания виновных в преступлениях против человечности.В 1993 г. специальные суды Организации Объединенных Наций, непосредственно посвященные преступлению геноцида, начали преследование преступников в Югославии («этнические чистки» с 1991 г.) и год спустя в Руанде (геноцид тутси весной 1994 г.). Статут постоянно действующего «Международного уголовного суда» был принят в Риме 17 июля 1998 года.

Согласно статистике Раммеля, весь двадцатый век отмечен почти 180 миллионами жертв демоцида. Истребление османских армян (1894–96, 1909, 1915/16, 1919, 1923) сочетало в себе стратегические, расовые и идеологические намерения (Dadrian 1995).Сокращающаяся империя должна была быть объединена однородным пантюркским населением в пределах неделимого пространства расселения под исламом как единственной религией. Вот почему не только более 1 миллиона армян пострадали от геноцида, но и другие христианские меньшинства, такие как марониты (1860 г.), ассиро-халдеи (1915 г.) и греки (1915–1923 гг.), с общим числом погибших около 440 000 человек.

С 1917 года однопартийные тоталитарные режимы с программами могли убить до 110 миллионов человек (Rummel 1996, Courtois 1997).После Второй мировой войны «однопартийные коммунистические государства в 4,5 раза чаще прибегали к геноциду, чем авторитарные государства» (Fein 1993b, стр. 79)

Цифры, приведенные в таблице 1, являются оценочными. Тоталитарные режимы не только известны большинством убийств ХХ века, но и представляют самые сложные проблемы для исследования, поскольку архивы были уничтожены, а многие дела так и не были зарегистрированы. Таким образом, тоталитарным режимам приходится жить с возможно преувеличенными цифрами своих злодеяний.

Таблица 1. Приблизительные оценки числа жертв геноцида, политических убийств и идеологических массовых убийств самых разных режимов, обычно объединяемых термином «коммунизм» (Rummel 1996).

Советский Союз, 1917-87 40-60 000 000
Red China Plus Maoists До 1949 40-60 000 000
Khmer Rouge в Камбодже, 1975-79
Северная Корея, 1945 года 1 700 000
Югославия Тито, 1941-87 1 10000 000
1 700 000
Польша (депортации немцев), 1945 за. 1 400 000
Чехословакия (депортация немцев), 1945 и далее. 240 000
Эфиопия, 1974-91 4 000 000
, 1944-90 100 000
Коммунистическая Германия 1945-52 96 000

Экстремальный антипитализм замедлился развитие, хотя было обещано высшее процветание. В недостатках часто обвиняли саботаж и/или товарищей по партии, все еще зараженных реакционным духом собственности.Эта точка зрения использовалась для оправдания массовых партийных чисток, таких как «Большой террор» в Советском Союзе (1934, 1936–1938 гг.) с участием более 7 миллионов человек или «культурная революция» в Китае (1964–75 гг.) с почти 8 миллионами погибших.

Уничтожение путем принудительного труда в лагерях было инициировано Троцким 26 июня 1918 года. К 1922 году действовало 23 советских лагеря, которые сформировали ядро ​​сталинского ГУЛАГа, полностью сформированного в 1928 году, и в конечном итоге насчитывавшего около 8000 лагерей. Работающие до смерти люди стали, в конце концов, самым разрушительным орудием убийства в истории.Это позволяло устранять противников, одновременно используя их для создания крупных проектов, таких как каналы, железные дороги, метро и т. д., чтобы «чудесами» доказать обещанное продуктивное превосходство коммунизма, которого в противном случае не хватало.

Традиционное осадное орудие искусственного голода пришлось ждать, пока двадцатый век не превратился в самую эффективную технику быстрого убийства. Например, чтобы подавить национальные амбиции Украины, голод превратился в массовую смерть около 7 миллионов человек за одну зиму (4 месяца) 1932/33 года.Эфиопскому Дергу удалось убить до 4 миллионов крестьян в период с 1982 по 1986 год теми же средствами, часто преднамеренно усугубляя стихийные бедствия.

Мегаубийства, совершенные левыми тоталитарными режимами, представляли собой сочетание политицидов (устранение единомышленников, соперников за власть), геноцидов (уничтожение национальных меньшинств, в основном в Советском Союзе и Китайской Народной Республике) и идеологических геноцидов ( в первую очередь ликвидация собственников или владеющих собственностью граждан). Последняя категория, вероятно, стала самой крупной группой жертв в истории, где погибло около 50 миллионов человек (55 процентов в Китае, 40 процентов в Советском Союзе, 5 процентов в других коммунистических режимах).

Из всех тоталитарных режимов двадцатого века нацистская Германия была самой жестокой. После 1 сентября 1939 года уродливые новорожденные и умственно отсталые немцы, а также некоторые немецкие солдаты, тяжело раненные в ходе военной кампании против Польши, были убиты инъекциями или в газовых камерах. Около 130 000 инвалидов в конечном итоге оказались жертвами этой так называемой операции по эвтаназии. Более поздние истребления поразили цыган, заклейменных как социально неполноценных, а также нерепродуктивных гомосексуалистов и т. д.Однако более крупной целью (изложенной в «Генеральном плане Ост » (Генеральный план Восток)) было 100 миллионов славян (чехов, поляков, белорусов, украинцев и русских), живущих между восточной границей Германии и Уральскими горами, территорией. осенью 1939 г. было убито 75 000 членов польской элиты, большинство из которых обладатели ученых степеней. немедленное убийство 30 миллионов славян.Еще 30 миллионов были обречены на то, чтобы работать до смерти, прокладывая инфраструктуру для немецких поселений. Остальные 40 миллионов должны были быть изгнаны в Сибирь с расчетным числом погибших еще 10 миллионов. С 13 миллионами славянских гражданских лиц и военнопленных, убитых к 1945 году (Куманев 1990, Витвицкий 1990), нацистская Германия не достигла своей цели в 70 миллионов, но все же совершила крупнейший геноцид двадцатого века, явно направленный против определенной этнической группы. Таким образом, восточные кампании нацистской Германии были не только массовыми войнами, но и военным геноцидом (Hillgruber 1993).

В связи с войной на Востоке было убито от 5 до 6 миллионов евреев. Хотя «теория Холокоста отсутствует» (Herbert 1998, стр. 66), практика Гитлера «усилить» Германию, убивая ее инвалидов, и завоевывать места для поселений за счет геноцида ее славянских жителей неизбежно настроила его против Торы.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.